Том 1    
<Часть:номер=01:наименование=Мисс.Убей-себя/>


Обсуждение:

Авторизируйтесь, чтобы писать комментарии
nox7662
17.02.2020 19:38
Вот это ничего себе!!! Несколько месяцев назад посмотрел полнометражку и очень хотелось почитать книгу, но не было перевода, а тут вдруг такой подарок. Спасибо команде, ждём завершения перевода.

<Часть:номер=01:наименование=Мисс.Убей-себя/>

<?Emotion-in-Text Markup Language:version=1.2:encoding=EMO-590378?>

<!DOCTYPE etml PUBLIC :-//WENC//DTD ETML 1.2 transitional//EN>

<etml:lang=ru>

<body>

01

Отсюда начинается история…

<заявление:подсчёт>

<pls:история проигравшей>

<pls:история сбежавшей>

<eql:в общем, моя история>

</заявление>

02

<теория:номер>

<п:когда дети взрослеют, они превращаются в компоненты системы>

<п:когда взрослые умирают, их обнуляют>

</теория>

Нет, не так. Вернее сказать:

<правило:номер>

<п:пока ребёнок не повзрослеет, он не может стать компонентом>

<п:когда взрослый умирает, его нужно расщепить, прежде чем обнулить>

</правило>

— таковы непреложные законы.

А причина в том, что дети слишком активны, слишком изменчивы: растут не по дням, а по часам. Взрослые, конечно, тоже меняются, но они стареют, и значительно медленнее, чем растут дети.

«Хранитель» стоит на страже постоянства, поэтому он не может работать в быстро растущих телах детей. Им чуждо само понятие «постоянства».

Поэтому…

<список:предмет>

<п:процесс роста груди>

<п:процесс роста бёдер>

<п:«Хранителя» нет в моём теле>

<п:«Хранитель» — показатель зрелости>

</список>

И я, старшеклассница, не хотела взрослеть.

— Покажем им! — сказала как-то Миаха. Михиэ Миаха [✱]Её фамилия означает «холодная красота». Пока все в классе собирались домой, Миаха развернулась и наклонилась над моей партой.

— Мы не станем взрослеть — это наш манифест.

<список:предмет>

<п:моё тело>

<п:моя грудь>

<п:мои гениталии>

<п:моя матка>

</список>

— Всё это — часть меня. Заявим же это миру!

Честно говоря, мы с Миахой были странными детьми. И мы это понимали. Хотя в мире, где господствовал коллективизм, изгоями мы так и не стали. Вот только я каждый день чувствовала себя одинокой.

<заявление>

<п:мы сделаем всё, чтобы не стать частью общества>

</заявление>

Все вокруг — добрые, такие понимающие… Мир из добряков давил на меня... Я не хотела ему принадлежать.

— А знаешь, Туан… — глаза Миахи заблестели.

Миаха считалась трудным подростком, но невероятно умной: у неё были лучшие оценки в классе. Вот только она никогда не общалась с одноклассниками без особой нужды. Разве что с нами: со мной и Киан Рейкадо. Даже сейчас я не знаю, что такого особенного нашла в нас Миаха.

Оценки у меня были средние, сама — не уродина, но и не красавица. С Киан — та же история. Тогда я всё гадала, почему же Миаха общается с нами? Но спросить у неё я так и не решилась.

— Представляете, давно-давно некоторые взрослые… платили, чтобы с ними спали. Были и такие, готовые заплатить сколько угодно, лишь бы поразвлечься с детскими телами, как у нас… И ведь многие девочки соглашались быть секс-куклами, хотя в деньгах не нуждались. Они не стыдились этого. И те уроды, платившие им, тоже не стыдились. Просто встречались с ними в отелях и покупали услугу.

— Что, тоже хочешь продаться? — рассмеялась я.

Миаха рассказывала об этом так, что, будь в городе хотя бы один притон, она бы тут же сорвалась туда. Вот только притонов больше нет. А раньше всякий, кто попадал туда, быстро деградировал до животного. Подсаживался на случайный секс, алкоголь, курение и похожие радости. Потом болел, изнашивал организм, убивал себя.

Алкоголь, курение и болезни — вот что действительно убивает.

Но в нашей Японии такого не найти. Наша Япония одержима здоровьем граждан. Теперь нигде в цивилизованном мире нет ни алкоголя, ни табака, ни болезней — постаралось Хранительство, которое мало-помалу взялось искоренять всякие вредные излишества. Благодаря шагнувшей вперёд медицине Хранительство сформировало целый список запрещённых продуктов, куда один за другим включило всё, что может навредить человеку. И теперь эти продукты исчезли с рынков насовсем.

— Будь сегодня дурные люди, мы бы, может, и не мечтали остаться детьми, взрослеть стало бы не так уж и плохо. Но сейчас таких ужасных людей нет...

Да уж, если бы эти жуткие аморальные твари — «взрослые» — заполонили собой весь свет, я бы наверняка бросила ненавидеть и школу, и целый мир. Может быть, бросила. Вот только общество не стоит на месте: повсюду торжество здоровья, гармонии и процветания, торжество «добрых намерений». И всё это жутко угнетает.

<заявление:злость>

<«Мы не знаем, каково это — быть на самом дне. И так никогда и не узнаем, если будем жить по правилам»>

</заявление>

Любимая поговорка Миахи.

Миаха знала всё. Например,

<список:предмет>

<п:рецепт химического оружия, способного враз убить пятьдесят тысяч человек; можно изготовить из простых биогранул в любой аптечке, если взломать программное обеспечение>

<п:рецепт искусственного синтеза эндорфинов; можно изготовить немного, если взломать программное обеспечение любой аптечки. Эндорфины улучшают настроение>

</список>

— У всех взрослых есть такая волшебная коробка… — начала Миаха, — аптечка. Половина резервуара биогранул, и самое главное уже готово. А изготовить ядовитый газ в ванной и ребёнок сможет.

Миахе нравилось рассказывать, насколько же опасная эта вещь — аптечка.

В ней хранятся все последние достижения современной медицины, и с помощью любой аптечки можно создать буквально что угодно. Встроенный компьютер считывает рецепт с файла и синтезирует биогранулы. Они находят в организме источник заболевания и уничтожают его. Но ведь необязательно использовать биогранулы во благо? Иными словами, их волшебство может служить и злу. Однако аптечки запрограммированы так, чтобы ничего страшного не произошло. Но если программу аптечки всё-таки удастся взломать, то всему привычному миру придёт конец. Вот поэтому код аптечки практически невозможно изменить.

К тому же Хранительство регулярно загружает обновления в программное обеспечение аптечек, чтобы те могли производить лекарства и вместе с «Хранителем» избавлять от новых болезней.

— Стоит только захотеть, и можно разом вогнать в тела миллиардов людей, за которыми днём и ночью следит «Хранитель», какую-нибудь неизлечимую болезнь, — часто фантазировала Миаха.

Кроме болтовни в классе она любила сидеть в парке и в тишине читать книги. Кажется, чтение «вымерших» бумажных книг было единственным увлечением Миахи. Но почему она читала только их? Можно ведь переключиться на дополненную реальность и читать книги так, но Миаха вечно таскала тома с собой.

— А если человек хочет побыть один? В таком случае «вымершая» книга — единственный способ. Тогда остаются только автор и читатель, — медленно рассуждала холодная и обворожительная Миаха. — Есть ещё другие способы: фильмы, картины… Но если говорить о книге… то с ней можно сидеть дольше всего.

— Дольше?..

— Пробыть с ней одному.

Когда Миаха находила в библиотеке Борхеса что-нибудь интересное, она скачивала это себе и несла в типографию[✱]Писатель Хорхе Луис Борхес в рассказе «Вавилонская библиотека» описал библиотеку, книги в которой по содержанию представляли бы комбинаторный перебор всех букв латинского алфавита и знаков пунктуации. Большинство книг являлись бы совершенной бессмыслицей, набором букв и знаков. Но в то же время в библиотеке бы оказались все написанные, утерянные и ненаписанные труды человечества. В библиотеке находилось бы 251 312 000 книг, а сама она примерно в 10611 338 раз превышала бы размеры обозримой Вселенной.. Там книгу печатали и отдавали Миахе. Таких типографий осталось совсем немного, но любители всегда найдут, как выкрутиться. На такое вот «книгопечатание» Миаха тратила почти все карманные деньги.

Думаю, именно книги дали ей столько знаний.

Миаха целыми днями пускалась в плавание по морям литературы и с каждой прочитанной страницей становилась всё сильнее и сильнее. Настоящим оружием. Настоящей угрозой обществу.

— Должно быть, я уже достаточно опасна… — любила говорить Миаха.

Достаточно опасна для кого? Хотя это совсем не важно. Она ведь враг общества. Бешеная собака, мечтающая о дне возмездия над миром всепоглощающей удушливой доброты.

— Итак, если найдётся парочка единомышленников и у них вдруг появится желание, они смогут за секунду убить всё население Японии. Стоит только захотеть!

«Так нельзя!» — возмутилась Киан, но почему-то продолжать не стала, и мне её замечание показалось страшно неуместным. Вспоминая об этих разговорах, я только теперь понимаю, что во мне взыграл ложный стыд, который я ненавижу. Я ведь сама никогда не спрашивала: правда ли нельзя? Почему нельзя?

<список:предмет>

<п:потому что у меня есть отец>

<п:потому что у меня есть мать>

<п:потому что у меня есть друзья>

</список>

Правда же?

Но если думать не о семье, а о друзьях… Мои друзья — это Миаха, которая всё подговаривала нас сделать яд, и молчаливая Киан.

— Какие жестокие «хотелки»! — рассмеялась я.

— Да, и вправду жестокие, — Миаха улыбнулась: разговор её забавлял. — Когда мы подрастём, одна только мысль об этом наверняка станет преступлением.

— И всё же за мысли тебя не посадят.

— Да я не о полиции. Я о совести.

Миаха вдруг схватила меня за левую грудь — вцепилась прямо над сердцем. Я застыла, не в силах пошевелиться, а Миаха всё мяла и мяла мне грудь. Рядом застыла Киан с открытым ртом.

— Когда твоя грудь вырастет, в тебе уже вовсю будет работать «Хранитель».

Миаха посмотрела мне в глаза и больно стиснула грудь. Да, она хотела сделать мне больно.

— Твоё тело набьют биогранулами, а потом они превратят тебя в компонент. Каждая из нас станет компонентом, которым будут управлять консулы-любимчики Хранительства!

— П-прекрати, Миаха!

Миаха как будто не услышала и только спросила:

— И ты это стерпишь, Туан?..

— Чего я не стерплю, так это твоих приставаний!

Но Миаха не оставила мою грудь, а лишь дружелюбно улыбнулась.

— И ты послушно отдашь тело? Станешь компонентом?..

Я вот — никогда!

Помнится, с Миахой мы встретились в парке.

Тогда на бледно-розовой детской площадке под присмотром родителей резвились малыши. Напротив них на скамейке читала книгу моя ровесница Михиэ Миаха. Я знала её, потому что мы учились в одном классе. А вообще, не было таких, кто бы не знал Миаху.

Про неё говорили: жутковатая чудачка. Жуткая!

Так думали о Миахе. Хотя она получала высокие оценки и считалась лучшей в классе.

Вот поэтому её частенько звали в разные кружки и группки, но Миаха вечно всем отказывала, не желая нарушать гордое одиночество. Она так и не стала местной звездой.

Некоторые, кому она отказала, затаили обиду, а другие всё не могли оставить её в покое. Причём в подруги к ней набивались не только звёзды, но и самые обычные девчонки — такие ещё любят пообедать вместе, прошвырнуться по магазинам после школы. Естественно, они звали Миаху составить им компанию, пытались заботиться о ней — так ведь принято! — и всё подталкивали жить как все… нет, существовать как все. Только и думали, что о всепрощении и терпимости. Они и вообразить не способны, что кто-то может покушаться на общество добрых намерений. Но иначе и быть не могло.

Наше поколение учили жить в мире, где существует только любовь друг к другу, взаимопомощь и гармония.

<список:предмет>

<п:возлюби ближнего своего>

<п:ударят по левой щеке, подставь правую>

</список>

Нас учили, что стать таким человеком — значит повзрослеть. Всем людям от востока до запада, пережившим катастрофу, что принёс с собой Мальстрём, пришлось стать такими [✱]В реальности Мальстрём — крупный водоворот в Норвежском море..

<список:предмет>

<п:свобода>

<п:равенство>

<п:братство>

</список>

Миаха ненавидела это общество.

— Говорят, «родители детей не выбирают», но сами дети вообще не имеют выбора. Так могу я хотя бы решить, в каком мире мне жить? — любила говорить Миаха.

Когда к ней подходили познакомиться, Миаха сразу вежливо отказывала, а если кто-то настаивал, она лишь отвечала:

— Мне неинтересны обычные люди.

Повстречай она пришельца или экстрасенса, общалась бы только с ним. Миаха вела себя точно принцесса Кагуя, которая отвергала женихов одного за другим[✱]Героиня древнейшей японской народной сказки, которая обладала невероятной красотой. Из-за её красоты к ней сватались пять принцев и сам император, но она всех отвергла.. Но холодность, открытые эгоизм и равнодушие, явное нежелание общаться с другими придавали Миахе особую привлекательность: с ней хотели общаться все.

Видимо, нас с Киан она «обычными людьми» не считала. Сейчас мне кажется, что это в некоторой степени обижало меня.

В школе мне было неуютно, поэтому я старалась отсиживаться дома. Но свободного времени всегда хватало, поэтому без друзей я не осталась и даже вступала в какие-то кружки. Думаю, именно они помогли мне не потерять последнюю связь с обществом. Но даже там я не особо показывала характер и отлынивала от общественных работ. Да что там, я каждый день молилась, чтобы меня не привлекли заниматься какими-нибудь делами кружка! И всё равно со временем я устала от доброты друзей.

<заявление>

<доброта требует ответной доброты>

</заявление>

Меня медленно душила забота родителей, учителей и вообще всех вокруг.

Для меня это было сродни «буллингу».

Увы, меня мало кто понимал.

Когда мне только исполнилось пятнадцать, на уроке нам рассказали, что давно-давно некоторые дети почему-то постоянно издевались над целыми группами таких же детей, и это называлось «буллингом». Но потом «буллинг» постепенно исчез из общества. После Мальстрёма дети стали ценным человеческим ресурсом, и поэтому любые издевательства стали пресекать.

Так заботятся, когда боятся потерять ресурс.

Теперь люди постоянно взывают к «общности» или, скорее, к социальным обязательствам. Они повторяют: твоё тело принадлежит обществу.

— Ты — жизненно важный ресурс нашего мира. Всегда чувствуй, как ты значим.

Слоганами «новой» семьи стали «забота о жизни» и «человеческая жизнь важнее природы».

Родись я на сотню лет раньше, стала бы жертвой «буллинга»?

Возможно. Ведь я бы хотела столкнуться с травлей. Хотела бы, чтобы надо мной издевались.

Так вот, однажды, возвращаясь с уроков, я встретила в парке Миаху. Она сидела на скамейке рядом с детским спортивным уголком и что-то крутила в руках… «Вымершую» бумажную книгу.

Я, как и другие старшеклассницы, мало что знала о прошлом. Некоторые отрывки истории, в особенности исторические фотографии, зацензурили. Думаю, потому что там есть трупы и расчленённые тела. Когда-то люди узнавали обо всём из новостей и фильмов, но теперь такие материалы в библиотеке Борхеса не найти: их запретили из-за сцен жестокости. Чтобы посмотреть фильм, где есть сцены жестокости, нужно получить специальное разрешение. Таково требование закона ради сохранения общественного блага. «Разрешение на просмотр материалов, способных нанести психологическую травму» нужно получать напрямую в Хранительстве.

Мне тоже пришлось получать такое разрешение, но уже по работе.

И правда, с чего бы ребенку вдруг заинтересоваться историей? Откуда у растущей старшеклассницы такое любопытство? Нет, мне не было дела до исчезнувших когда-то бумажных книг. Я вообще не знала, что их называют «вымершими». И то, что их высоко ценят любители, — не знала тем более.

Меня не интересовала ни сама книга, ни Миаха. Мне было всё равно.

Но Миаха заметила меня.

Она сложила книгу в портфель и с равнодушным видом — это меня удивило больше всего — широким шагом направилась прямиком ко мне. Поначалу мне показалось, что она просто пройдёт мимо, но нет, она остановилась рядом, посмотрела на меня и указала на детскую площадку за спиной.

— Знаешь, почему детская площадка меняется под детей? — вдруг спросила Миаха, и её вопрос сбил меня с толку.

Я не ответила.

Миаха, увидев моё неописуемое выражение лица, почти тут же пояснила:

— Чтобы никто не умер. Знаешь, иногда дети падали с высокой горки и погибали…

На это я лишь покачала головой. Глупости какие-то. Глупо вообще умереть так внезапно. Тем более я ни разу не слышала, чтобы кто-то поранился на площадке, а уж тем более умер.

Когда Миаха заговорила, её голос был холоден и звонок, словно мелодия, наигранная на флейте. Она околдовала меня.

— Первые детские спортивные уголки появились в двадцать первом веке, их тогда делали из металла. Железные трубки скрепляли воедино, и получалась сложная, но прочная конструкция.

— Но что, если упасть сверху?

— В отличие от нынешних уголков старые не двигались и никого не ловили. Те железные трубки не были «умными», не были мягкими. Бывало, что при падении дети ударялись шеей, ломали позвоночник и умирали. Да и песочницы тогда были настоящими рассадниками вирусов и бактерий. Парк был попросту опасным местом.

Ну и зачем, скажите мне, первая чудачка класса устроила лекцию об истории детских площадок?

— Ну-у, значит, мы точно знаем, что наши парки намного лучше?.. — неуверенно ответила я, совершенно не понимая, о чём говорит Миаха.

— Да нет, веком ранее парки строили почти такими же, как наши: всё те же деревья, всё те же игрушки. Были и дети, которые, как и я, тихо читали книги, сидя на скамейке. Только теперь песок в песочнице, спортивный уголок и верёвочные лестницы наделены интеллектом. Они берегут детей.

— Так это ты книгу читала? — удивлённо спросила я.

Пожалуй, тогда я впервые увидела бумажный том.

— Верно, Кириэ Туан [✱]Её фамилия — сочетание кандзи «туман» и «мудрость».. Всё время ношу с собой. Раньше частенько читала на переменах.

Миаха достала книгу из портфеля и показала мне обложку: «Обыкновенный человек».

— Не очень-то интересно…

Лицо Миахи просветлело.

— Да ну! Знаешь, я пробовала читать в классе, но так выделялась!.. Книга — это же такая удивительная вещь, нужно обязательно подойти и поглазеть, а это ужасно отвлекает. Я, кстати, обратила на тебя внимание. Что ни говори, а больше нет никого, кто хоть сколько-нибудь выделяется.

Я удивилась. Нет, не её жалобам. Ну ещё бы, сидит в классе одна, читает книгу — ну как тут не обратить внимание? Но почему-то я, пока Миаха не подошла ко мне, её в упор не замечала. Пока мои одноклассники осаждали Миаху, я единственная «обделяла» её вниманием. Видимо, это и сделало меня «другой».

— А люди, которым всё равно, не достают зазря и не задирают. И ты как раз такой человек! Да, у тебя есть друзья, ты тоже, как они, работаешь волонтёром по выходным, но всё-таки в первую очередь ты думаешь о себе. Своеобразная «гармония безразличия». Потому и не замечаешь ни моих книг, ни моих чудачеств.

Прямо в яблочко.

Как будто видела меня насквозь. До этого ещё никто не понимал, что я за человек.

Кое-как справившись с удивлением, я наконец-то решилась ответить и… сморозила какую-то глупость:

— Но ведь книги большие и тяжёлые…

— Да, большие и тяжёлые, госпожа Кириэ. Сейчас всё большое и тяжёлое считается антиобщественным, — заметила Миаха прекрасным сопрано, каким околдовала всех мальчиков в школе.

Миаха перехватила портфель, спрятала его за спиной и направилась прочь. Не знаю, почему я вдруг двинулась за этой спиной. Даже теперь, когда вспоминаю это, не могу дать внятного ответа.

Всегда очень сложно понять, о чём вообще с таким увлечением говорит Миаха. Тогда я едва улавливала суть, но теперь, прокручивая в голове всё то, что врезалось в память, я понемногу догадываюсь, о чём шла речь. И почему я двинулась за Миахой. Она заточила насквозь ржавое оружие, скрытое во мне… ведь так?

Кстати, Киан сказала, что тоже познакомилась с Миахой в парке.

— Что ж, вот вопрос: если человек никогда ниоткуда не падал, то как ему вообще узнать, что значит «упасть»? Что думаешь? — спросила Миаха, не оборачиваясь.

Я не видела её лица, но уверена: она улыбалась.

— Ты снова про спортивные уголки?..

— Ну нет, не только… Я говорю в целом.

— Люди ведь инстинктивно боятся падать, верно?

Едва ли найдётся человек, который вообще никогда и ниоткуда не падал. Но даже если и найдётся, то вряд ли у него не будет страха упасть. Вот что я сказала Миахе, и она задумчиво хмыкнула — то ли соглашаясь, то ли споря.

— Значит, таков твой ответ?.. Другими словами, такой инстинкт заложила в нас природа?

— Да.

— А ты падала когда-нибудь?

Случалось, когда я была ещё ребенком. Как-то шла в лагерь, поскользнулась на камнях и свалилась в реку. Всё случилось буквально за секунду. Я слышала от других, что в таких случаях время начинает растягиваться, но у меня было не так: я и сообразить не успела, а уже барахталась в воде.

Падая, я сильно ударилась ногой о камень и уже под водой увидела, как из раны на правой ноге тянутся тонкие красные нити. Кровь медленно расходилась лентой, словно вырисовывала что-то. В поалевшей мутной воде мимо меня проскользнула форель — мне показалось, что она вот-вот запутается в кровяных нитях.

Тогда меня спас папа — он пришел почти сразу. Бросился в воду и вытащил, а потом закрыл рану чем-то из мобильной аптечки. Но даже теперь, когда я вспоминаю тот случай, у меня перед глазами струятся чёткие алые нити.

Паста из биогранул быстро затянула мою рану. Да, с помощью этих же биогранул Миаха собиралась прикончить пятьдесят тысяч человек. Она синтезирует их в такой же аптечке, в какой мой папа синтезировал обеззараживающую смесь, которую ввёл мне под лопатку.

Вдруг ни с того ни с сего Миаха остановилась и, обернувшись, спросила:

— Что ты чувствовала в момент падения?

— Ничего, — честно ответила я, — не успела и глазом моргнуть, как оказалась в воде.

— Вот как.

Миаха тут же потеряла интерес и отвернулась.

— Хочешь сказать, что те, кто никогда не падал, никогда не узнают страх падения?..

— Не совсем. Но этот страх можно забыть. Так же, как и все сейчас забыли, что такое болезни.

— Болезнь — это когда во время раннего старения все мышцы быстро затекают…

Миаха вдруг улыбнулась мне — явно заинтересовалась.

— Да, такое значение у «болезни» тоже есть, но так бывает только с людьми с плохой наследственностью. Но я не об этом… Слышала, может, о простуде или о мигрени?..

Я покачала головой.

— В прошлом человек страдал от тысячи тысяч разных болезней. Здоровых людей просто не существовало. Это было лишь каких-то полвека назад. Но когда грянул Мальстрём и на весь мир обрушились десятки ядерных бомб, из-за радиации многие люди подхватили рак. Тогда-то мир и решил раз и навсегда искоренить болезни.

— А, помню, в школе рассказывали…

<ссылка:учебник:id=hsj56093-4n7mn-2ru:строка=3496>

<содержание>

Многие люди облучились и получили рак. Более того, в Китае и Африке ядерное оружие спровоцировало вспышку мутаций, появились новые неизвестные науке вирусы. Человечество оказалось под угрозой. Тогда во всём мире капиталистические демократии сменились фармакратиями, а те в приоритет поставили здоровье человека. Хранительство пришло к власти. Общество потребления сменилось обществом здоровья.

</содержание>

</ссылка>

— …почему-то только это запомнилось. Жутковато.

— Вот только почему-то в школе не рассказывают, что люди болели и до Мальстрёма. Даже если ты напряжёшь память, всё равно не вспомнишь, что же такое простуда. И это вполне объяснимо: как вспомнить то, чего никогда не переживала? Общество забыло о простуде. Благодаря «Хранителю» и биогранулам болезней почти не осталось.

Интересно, а знала ли Миаха, что мой отец, Кириэ Надза, — учёный, теория которого легла в самую основу «Хранителя». Конечно, я никогда не говорила об отце в школе, одноклассники знали лишь то, что он — выдающаяся личность.

<ссылка:исследование:id=stid749-60d-r2yrui6ron1>

<наименование> «Медицинские компоненты (биогранулы)» — полимерные частицы, которые проводят постоянное наблюдение за организмом (за процессом гомеостаза и общим состоянием тела) — «медконтроль». </наименование>

<автор> Ведущий исследователь: Кириэ Надза. </автор>

<автор> Соисследователь: Саэки Кейта. </автор>

</ссылка>

Вот уже тридцать лет прошло, как отец и его коллега опубликовали это исследование. Интересно, скажи я об этом Миахе, какую бы гримасу она скорчила? Уверена, не самую приятную. Наверняка моё признание звучало бы как: мой отец стоит у истоков мира, который ты ненавидишь. В оправдание могу лишь сказать, что я тоже ненавижу этот мир.

— Мы ведь живём в будущем, — обычно такое говорят с радостью, но Миаха заметила это с грустью. Потом вздохнула и продолжила:

— Будущее будет скучным. Урбанизация планеты продолжится, а вместе с ней и урбанизация души. Так сказал Баллард, автор научной фантастики [✱]Джеймс Баллард — британский писатель. В своих работах он показывал, как психология людей будет меняться с наступлением будущего.. И попал он в самую точку. Хранительство ведь решило, что наши жизни и здоровье очень важны для мира. Мы заперты в фантазии о будущем какого-то человека из прошлого.

Мы подошли к перекрёстку, Миаха остановилась, вдруг взяла меня за руку, точно принцессу, и наклонилась близко-близко — я застыла от удивления.

— Человек был властен над собой от природы, а сейчас люди взяли и передали эту власть внешним силам. То, как ты болеешь, то, как ты живёшь, а может, уже и то, о чём ты думаешь, — всё контролируется извне. Раньше люди распоряжались собой сами, а теперь они лишь ресурс мировой экономики. Если всё так, то я не хочу взрослеть. Моё тело только моё. И я хочу сама прожить свою жизнь так, как я хочу. Не задушит ли насмерть эта вселенская любовь?

Сказав так, Миаха выкинула нечто из ряда вон: поцеловала мне руку. Я тут же одёрнула кисть, но всё равно почувствовала, как губы коснулись меня.

Холодные.

Вот что подумала я. Ничего больше. У Миахи холодные губы. Но противно не было. Миаха уже перешла дорогу, а я всё чувствовала каждой клеточкой кисти непреходящую прохладу.

Мне нужно было на другую сторону улицы.

— Мы с тобой из одного теста сделаны, Кириэ Туан, — произнесла Миаха, очаровательно улыбнулась и поспешила домой. Через мгновение она уже пропала из виду.

Так мы и встретились с Михиэ Миахой.

Она читала книгу в парке, а я просто шла мимо. Вот и всё. В ту минуту и началось моё общение с человеком, который в корне изменит всю мою жизнь.

03

Перед тем, как я расскажу о нашем с Михиэ Миахой воссоединении, стоило бы вспомнить о гибели Киан. Уже прошло тринадцать лет с тех пор, как мы в последний раз виделись с Миахой. И путь к нашей новой встрече начался ещё в Сахаре. Немногим после Киан Рейкадо лишила себя жизни.

<список:предмет>

<п:алые ломтики помидора>

<п:белая моцарелла>

</список>

За сорок часов перед тем, как Киан замертво упала в тарелку с салатом «Капрезе», я была в Сахаре и любовалась голубым небом и жёлтым полем, которое простиралось до самого горизонта.

<пейзаж>

<п:повсюду голубое небо>

<п:повсюду жёлтое поле>

</пейзаж>

Когда-то здесь была пустыня, но об этом совсем забыли — и люди, и сама история.

Теперь здесь абстракция Марка Ротко [✱]Американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма. Считается одним из основоположников живописи цветового поля, в основе которой лежит использование больших сплошных плоскостей цветов.. Верхняя часть картины — чистый голубой, нижняя — чисто жёлтый. Воздух горяч, и ветер чуть покачивает цветы. Я, полуприкрыв веки, сидела на крыше бронеавтомобиля ВОЗ и разглядывала пейзаж, точно сошедший с полотен экспрессиониста прошлого. Разглядывала и наслаждалась гаванской сигарой. Аромат табачных листьев приятно щекотал ноздри — ещё одна запретная радость нашего общества.

Наш караван стоял на границе моря подсолнухов. Это и была так называемая «пустыня Сахара»: когда-то сюда сбросили несколько НСБ.

<словарь>

<предмет> [НСБ] </предмет>

<описание> В 2010 году США начали массовый выпуск «надёжных сменных боеголовок (НСБ)» с ядерным боезарядом [✱]Reliable replaceable warhead (RRW) были предложены в 2004 году в качестве вероятной замены существующего ядерного арсенала США. Особенностями RRW были низкая стоимость и простота производства, адаптируемость под различные носители и инновационность в контексте используемых систем. В 2008 году Конгресс отказался выделить средства для последующей разработки, а в 2009 программа была свёрнута.. НСБ должны были стать высокотехнологичным оружием нового столетия, надёжным и безопасным для хранения, а также служить заменой ядерным боеголовкам двадцатого века. В 2019 году Северная Америка стала центром восстаний, охвативших весь англоязычный мир, — Мальстрёма. В том же году страны третьего мира подверглись ядерному удару. Вооружённые силы Евросоюза, преимущественно Франции и Германии, немедленно вмешались для ликвидации последствий удара и оказали значительную помощь. Суммарно было выпущено тридцать пять НСБ, четырнадцать из которых были позже восстановлены, две были взорваны в США на полигонах, а девятнадцать были использованы в других международных конфликтах.

— из доклада Международного агентства по атомной энергии.

</описание>

</словарь>

А потом здесь всё засадили подсолнухами. Посадить цветы, чтобы восстановить биосферу, — метод хоть и старый, но до сих пор рабочий. В послевоенное время люди засадили подсолнухами чуть ли не всю планету. Весь мир тогда окрасился в жёлтый — любой хиппи наверняка бы прыгал от радости. Генномодифицированные подсолнухи пускали корни глубоко в землю и очищали её от урана, стронция и других ядерных отходов. За один жизненный цикл цветы высасывали из почвы все вредные вещества и полностью «вылечивали» её.

В самый разгар Мальстрёма американские экстремисты продали Альянсу североафриканских стран ядерные боеголовки, которые те сбросили на свой же народ. Теперь это почти забытая страница истории, где к тому же стоит знак равенства между «войной за независимость» и «терроризмом».

— Они прибыли, принцесса, — позвал Этьен, одетый в розовую униформу ВОЗ. Он сидел рядом со мной на крыше машины.

Они прибыли, а значит, и наши сигареты и зажигалки. Из моря подсолнухов показались очертания людей в синем. Их одежды сильно выделялись на фоне сияющего жёлтого. Уже сколько столетий прошло, а платки и накидки туарегов так и остались синими. Да, заметней одежду не найти, и они даже в бою её не снимают, как и не слезают с верблюдов. Такая преданность традициям сама по себе вызывает уважение.

На берег моря подсолнухов вышли четверо туарегских воинов в синем. У каждого на плече «калашников». Я спустилась с крыши бронеавтомобиля, и представитель туарегов выступил вперёд.

— Давно не виделись, люди здоровья.

— Давно не виделись, воины-туареги.

Он покачал головой.

— Знаете, что значит «туареги» на арабском?

— К сожалению, нет.

— «Народ, забывший бога». Пришлые дали нам такое имя.

— Что же тогда значит «кель тамашек»?

— Люди, говорящие на тамашек [✱]Тамашек — язык юго-восточных туарегов..

Да уж, «забывшие бога» звучит получше. Фармакратии вот признают богами Асклепия и отца медицины Гиппократа — в их честь возведены храмы клинической медицины, а человечество забыло, как в прошлом болезни косили толпы. Но теперь богов мы не забываем. А чтобы боги всегда присматривали за нами, мы засунули в себя «Хранителя».

— И всё-таки, думаю, «забывшие бога» звучит куда круче. Зато мы своих богов никак забыть не можем.

— Ты, похоже, не очень-то любишь своих богов.

— Зато вы с радостью принимаете их дары, — подпустила шпильку я, и темнокожий туарег улыбнулся.

— Что ж, видимо, мы и вправду сильно отличаемся. Мы просим чего-то, и боги дают нам это. Пожалуй, они нас понимают и прощают.

Я вздохнула. Народы пустыни — нет, бывшей пустыни — действительно полны мудрости.

Я достала из кармана ячейку памяти.

— Получается, мы отличаемся лишь тем, что преклоняем перед богами колени?

— Да, у вас нет чувства меры. К тому же слишком усердно пытаетесь навязать нам свою веру. У нас просто нет выбора — мы вынуждены сопротивляться.

— У нас нет представительства в Нигере. И мы не государственное правительство старого образца. Мы действуем согласно Женевским конвенциям по санкции Хранительства, учреждённого «Договором о создании объединённой структуры здравоохранения “Медицинское согласие”» по решению Всемирного медицинского конгресса. Мы не друзья ни нигерцам, ни туарегам. Мы просто группа контроля за соблюдением режима о прекращении огня. Всё остальное вне наших обязанностей.

— Для кель тамашек нет разницы, нигерцы вы или люди Хранительства. Разве что внешность вас отличает.

— Хранительство — политическая структура. Не религиозная.

— Всё одно. Вера — лишь предлог для экспансии. Нигер всё читает нам мантры о том, как же хорошо нам станет, стоит только подключиться к их серверам, — разве это не империализм? Несколько веков назад нам уже приходилось бороться с английскими и французскими колонизаторами. Годы спустя уже Каддафи отметил нашу храбрость и пообещал нам мирную жизнь. А что в итоге? Когда в стране грянул кризис, нас прогнали. Потом мы сражались с диктаторами Мали, Нигера, Алжира… Так что это всё имперские замашки. И ваш «неовитализм» — то же самое, только в другой обёртке.

Я вздохнула. Я — инспектор ВОЗ, поэтому политика — часть моей работы, но даже мне такие разговоры наскучили. Я принялась крутить в руках ячейку памяти.

— Выходит, это обновление — тоже часть экспансии?

— Да, но у нас есть чувство меры.

Туарег щёлкнул пальцами — из-за его спины вышли двое молчаливых мужчин и направились к подсолнухам. Они тащили большой деревянный ящик. Внутри — радости внешнего мира, запрещённые в нашем обществе: сигары, вроде моей, алкоголь и прочие «нездоровые» продукты.

— Мы тоже знаем меру. И Этьен там наверху, и другие солдаты ВОЗ из нашей миссии. И они с нетерпением ждут, когда же мы вернёмся. Они — даже большие сторонники «умеренности».

— Вы странный народ. Выходит, всё-таки знаете меру, но почему-то сами же сковываете себя жёсткими рамками…

— К сожалению, мы в меньшинстве. Многие думают, что запреты пойдут во благо. Общество одержимо страхом вернуться к прежнему хаосу. Вот и всё. Этих трусов гораздо больше, чем нас. Большинство людей — такие. Просто не знают, что коль завяжешь кошель, копилка уже не нужна.

— Копилка?.. Хотя что такое «кошель» — я знаю…

— Я и сама точно не уверена, что такое «копилка» и «кошель». Вроде бы раньше люди хранили там материальные деньги. Слышала, в прошлом была такая поговорка.

В прошлом… Все эти поговорки я подхватила от Михиэ Миахи.

— Если бы только ваше общество узнало, что такое мера, нам бы не пришлось враждовать.

— Выходит, что так.

Пока мы разговаривали, Этьен с подчинёнными забрал ящики и проверял содержимое. Этьен — француз. Как по мне, он слишком «мачо», но я безоговорочно доверяю его французской дотошности.

От одного только вида этих продуктов, закопанных в опилки, законопослушный гражданин наверняка упал бы в обморок. Зато на базе немало тех, кто разделит мою радость. Ждут не дождутся, когда мы приедем, и они смогут получить свою долю. Каждый раз так. Но, конечно, если бы не Асахи, который вытащил обновление с сервера и загрузил его в ячейку, и если бы не мы с Этьеном, остальным этих радостей уж точно не видать.

Вот так я, повзрослев, спасаюсь от общества. Да, от общества, которое потихоньку душит пониманием и любовью. От общества, убивающего скрыто и изощрённо.

Но сбежать от него можно лишь в два шага:

<список:предмет>

<п:притвориться, что приняла взросление>

<п:заставить систему поверить в твою взрослость>

</список>

Говорят, что раньше школьные хулиганы частенько прятались в туалетах или за спортплощадкой, чтобы покурить. Об этом я тоже узнала от Миахи. Знала бы она, что теперь для покурить надо прятаться не то что в туалете, а на линии фронта. Сочувствовать ли нам, готовым пойти на глупый риск, или посмеяться — решать только вам.

И всё же справедливости ради стоит сказать, что я многое пережила перед тем, как попасть сюда. Но я всё равно потеряла кое-что важное.

Что я пережила? Переедание и голодание.

Что я потеряла? Михиэ Миаху.

Жизнь.

Мой отец вместе с коллегами создал медицинские компоненты — и так почти все болезни исчезли навсегда. «Хранитель» — система постоянного наблюдения за организмом, которая с помощью биогранул обнаруживает бреши в иммунитете и ошибки в РНК. Биогранулы определяют местоположение инородного тела, с помощью гемоглобина транспортируются к патогену и устраняют его.

— Туан, хочешь умереть вместе со мной? — спросила Миаха в своей обычной торжественной манере, как и всегда наклонившись над моей партой.

В этом вопросе звучала неприкрытая дерзость. Услышал бы кто — только нахмурился. В классе ещё оставались несколько человек, которые могли услышать Миаху.

Я всегда предчувствовала: однажды она спросит что-то подобное, поэтому не удивилась, когда она на людях сказала про групповое самоубийство. И не удивилась бы, предложи Миаха тут же его совершить. Ведь это был наш единственный способ сбежать из этого места. Тогда я думала именно так.

Миаха встала напротив Киан и со всей серьёзностью ждала, пока я отвечу.

И всё-таки, чтобы умереть, нужны некоторые приготовления. Особенно в мире, где резко снизилась рождаемость, а «владельцы тел, которые принадлежат обществу», вновь загорланили о том, что «тело — ценнейший ресурс общества», и о социальных обязательствах.

— Давным-давно, когда было много католических проповедников, они настойчиво требовали запретить самоубийства, — начала свою лекцию Миаха как всегда спокойным голосом. — Они говорили, что жизнь — дар божий. Дар, что получает каждый независимо от того, хочет он того или нет. И бог печётся о людях так, как пастух переживал бы за каждого своего барашка. Вот почему самоубийц презирали и даже хоронили на перекрёстках: чтобы покойники не могли узнать, где небо, а где земля, до самого дня Апокалипсиса. Вот что ждало предателей бога.

— Нас хотя бы не похоронят на перекрёстке… — невинно рассмеялась Киан. Каждый раз при виде её улыбки мне почему-то становилось тоскливо. Миаха ей не ответила и продолжила:

— Удивительно, но даже в нашем обществе здоровья правят католические догматы. Только жизнь из божьего подарка превратилась в общественный ресурс. Из божьего владения наши жизни приняли форму владения общественного. За словом «жизнь» теперь тянется слишком много важных смыслов.

Всё, как и говорила Миаха.

И поэтому я чувствовала: мы должны умереть.

Ведь жизнь стала слишком важна.

Все вокруг слишком пекутся друг о друге.

Но простая смерть нам бы не подошла. Мы хотели умереть так, чтобы посмеяться над самой концепцией «здоровья». Тогда мы были одержимы этими мыслями.

— Когда-то обществом правили короли. И если надо было хоть немного изменить мир, короля убивали. Его убивало само общество. Иными словами — весь народ. Но о смерти короля узнавали не скоро, и некоторое время новое правительство могло творить всё что угодно. Если народ не устраивало новое правительство, считалось нормальным свергнуть и его.

Голос Миахи резал тишину не хуже ножа, чьё лезвие сделано изо льда. От красоты её голоса по спине бежали мурашки.

— Но сейчас всё иначе. В постправительственном обществе не найдётся людей, готовых свергнуть Хранительство. К тому же все и так счастливы, все и так у власти, а у Хранительства слишком разветвлённая система офисов.

Миаха выглянула из окна: бесконечная толпа школьников текла мимо спортивной площадки — они спешили домой. С третьего этажа толпа отлично просматривалась.

— «Хранительство»… На самом деле, проект Договора «О создании объединённой структуры здравоохранения ”Медицинское согласие”». Этот договор не просто установил новую медицинскую систему, но и объединил её сторонников — тех, кого принято называть «гармониками». Многие потом стали консулами Хранительства. Но «консулы» — не то же самое, что и парламентарии старых правительств. Сейчас у консулов и инспекторов нет былой власти королей и правительства. Теперь власть тщательно распределена между всеми, и в итоге каждый по одиночке абсолютно бессилен. Будь мы в прошлом — достаточно бы закидать какой-нибудь парламент коктейлями Молотова, но в нашем мире такого здания нет.

Здесь Киан напряглась и нахмурилась.

— Вот поэтому мы пойдём на суицид?.. Своей смертью мы выразим протест?..

Миаха с безразличными видом кивнула ей.

— Потому что мы важны для них. Наш потенциал важен. Потому что наши тела — часть их системы. Потому что так мы заберём их собственность — наши тела. Чтобы сказать миру: моё тело — только моё и ничьё больше. Ранить себя — значит ранить их систему. Вот и всё, — ответила Миаха на тревоги Киан.

Конечно, наши с Киан убеждения во многом зависели от Михиэ Миахи, и было бы глупо не признать это. Мы просто растворялись в ней.

Миаха была идеологом — слишком много знала и многое отрицала.

Не думаю, что в тот день мой выбор был действительно «моим». К тому же Миаха прекрасно знала, что нужно делать дальше, и я даже удивилась, с какой тщательностью она действует.

Миаха что-то достала из кармана и медленно разжала пальцы, показывая, что у нее на ладони. Говорила она, как и всегда, кратко и метко:

— Вот таблетки. Нужно выпить только одну. После этого желудок и кишечник перестанут функционировать и получать из пищи питательные вещества.

— Где ты взяла таблетки?..

Нет, мы не возражали, просто спрашивали. На секунду даже подумалось, что Миаха где-то нашла «жуткого аморального взрослого» — из тех, что давно исчезли, — и он купил тело Миахи, а сам вдруг оказался агентом с секретными сведениями о производстве ядов.

— Просто сделала в аптечке, — ответила она не задумываясь.

У меня и мысли не проскочило, что она может лгать или блефовать. К тому же к Миахе подошла Киан, приобняла со спины, положив руки на плечи, и мои сомнения тут же развеялись.

— Ну конечно Миаха сделала их в аптечке! Только пожелай, и она в одиночку убьёт всех в этом городе. Сделать такие таблетки для неё проще простого!

Миаха повернула голову к Киан и мягко накрыла её руку ладонью. Как и мне, Киан было некомфортно в этом мире, она вечно чувствовала себя чужой, вот поэтому постоянно ластилась к Миахе. Киан не доставало храбрости возражать ей или кому-нибудь ещё — она соглашалась с любым, чей голос был громче неё. Что ни говори — трусиха.

— Не знаю, как вы, а я пью… — объявила Миаха.

Я уставилась на одну из белых таблеток, которые она держала в ладони. Значит, как только это белый шарик попадёт в организм, питательные вещества перестанут всасываться. Я буду как обычно завтракать, обедать и ужинать, но мой организм не получит ничего, и я быстро докачусь до естественной смерти. Будь я взрослой, «Хранитель» сразу бы засёк неусваиваемость, отправил бы уведомление на сервер медицинской консультации, а потом сувал бы тысячу и одно предупреждение прямо под нос до самого приезда скорой помощи.

«Значит, пока «Хранителя» нет, надо взять таблетку сейчас и только сейчас. Пока не поздно. Пока я не стала взрослой. Вот она, последняя возможность. Сейчас, когда я встретила гения Михиэ Миаху. Упущу, и другого раза уже не будет».

— Давайте!

Не знаю, сколько я простояла, копаясь в своих мыслях, прежде чем согласиться. Услышав меня, Киан тоже нерешительно кивнула. К тому времени в классе уже никого не осталось — только мы втроём с таблетками на ладонях… Я положила свою в рот и враз проглотила.

Конечно, я осталась в живых.

И вот, спустя тринадцать лет, я стою посреди Сахары, сжимаю сигару губами, пока Этьен с ребятами грузят в бронемашину деревянные ящики. Туарег-кель тамашек курит такую же сигару, что и я, пока его подчинённые возятся с портативной зеркальной антенной.

— Я вот всё думаю… Зачем вам эта тарелка?

Они устанавливали её всякий раз во время нашей сделки. Тарелка — древнее устройство связи, работает только с наушниками. Странное зрелище для человека, который слушает музыку через встроенный прямо в уши фонограф.

— М-м, эта, что ли? Для перехвата ультракоротких волн.

— Разве до сих пор в ходу?.. Кто сейчас слушает УКВ-радио?

— Ребята на МКС.

Вау. А я-то думала, что после Мальстрёма американцы отправили все планы по освоению космоса в мусорное ведро.

— Не знала, что там ещё есть люди…

— Несколько Хранительств выкупили станцию и теперь тренируют там астронавтов. Для отобранных студентов это — обязательная часть обучения. Один из наших сумел обойти десяток тысяч других и оказаться среди выбранных, — с этими словами воин закатал левый рукав и картинным жестом указал на прекрасные старинные часы. — Прямо сейчас он пролетает над нами.

— Хорошо же вы подчистили его досье…

— Он вырос в Мали, и гражданство у него такое же. Формально мы в состоянии войны только с Нигером, так что проблем нет. У нас много товарищей из разных стран — в этом наша сила.

— И что же он вам из космоса передаёт? «Земля голубая, что ваши тюрбаны», да?

Стоило мне начать дразниться, как парень в огромных старых наушниках вдруг побледнел — его лицо стало одного цвета с одеждой. Воин тут же заметил это.

— Спокойно, что такое?

— Сверху передают… Похоже, к нам направляется разведывательный «Уорбёрд». Кажется, из Нигера. Говорит, у самолёта странный силуэт, скорее всего, на нём бомбы.

Этьен напрягся. Если узнают, что группа контроля тайно торгует с туарегами и меняет обновления «Хранителя» на алкоголь и сигареты, выйдет очень неприглядная история. Я вздохнула.

— Теперь понятно, почему вы назначаете такое точное время встречи.

Значит, время наших сделок совпадает со временем, когда над нами в космической станции, достойной стать уже музейным экспонатом, действует засланный шпион. Выходит, туареги тоже наблюдали за нами. С ума сойти!

— Да, без нашего парня в космосе мы бы остались без поддержки и не смогли бы торговать. Всё-таки здесь передовая. А этот парень — настоящий разведывательный спутник, — с этими словами воин кель тамашек протянул руку, и я отдала ему ячейку памяти.

Все данные «Хранителя» содержатся прямо в теле человека, и, чтобы загрузить обновление, достаточно лишь на пару секунд коснутся пальцами того, у кого уже всё есть. Но воин-туарег настоял на том, чтобы мы загружали обновления в эти маленькие квадратные кристальные носители: «только тогда это будет настоящая торговля», — сказал он. Они верили только в то, что могли видеть собственными глазами — такой вот товарный фетишизм [✱]Термин «товарный фетишизм» ввёл Карл Маркс в работе «Капитал». Товарный фетишизм обозначает овеществление производственных отношений между людьми. По Марксу, любая вещь имеет свойство быть товаром.. Если товар можно передать из рук в руки, значит, всё в порядке. Хотя, по-моему, это глупо.

— В последнее время здесь буйствует инфекция, а это должно помочь. Загрузите обновление на свой сервер, и «Хранитель» заблокирует пути попадания прионов.

Здесь надо бы остановиться и сказать, что у всех кель тамашек есть «Хранитель». Да, и у тех, кто отвернулся от «людей здоровья». Уж простите, но в отказе от лечения нет никакой романтики. К тому же туареги не мормоны и не амиши [✱]Представители консервативного религиозного движения в христианстве. Амиши отличаются неприятием большинства современных технологий (например, автомобилей, телефонов, электричества) и стремлением к изоляции от общества, а потому живут в малых общинах., и такие блага цивилизации, как медицинские средства, кель тамашек принимают, опираясь на собственное чувство меры. В этом их мудрость. Вдобавок для установки «Хранителя» достаточно одной инъекции, поэтому нет никаких причин отказываться.

И,

<вопрос>

<в:представьте, что у вашего племени установлена сеть «Хранителя», которая наблюдает за состоянием здоровья всех и каждого, но вот «Хранитель» обнаруживает новую болезнь… Как поступит ваше племя?>

<о:Вы бессильны против болезни. Чтобы приобрести новейшие лекарственные программы, нужны деньги, но из-за всё продолжающегося конфликта с другой нацией, ваше племя истощено. А подключения к серверу Хранительства у вашей локальной «этнической» медицинской сети нет.>

</вопрос>

Мы даже несколько раз проводили профилактику их сети, а теперь вот скопировали с собственного сервера и передали обновление с новейшими лекарственными программами.

Наши подпольные сделки — величайший акт милосердия.

Мы воруем у Хранительства программы…

<список:предмет>

<п:и спасаем множество жизней>

<п:и получаем взамен сигареты>

— Считаем сделку завершённой?

— Да. Поторопимся, — я завязала длинные волосы в хвост. — Нам пора в наш «храм», пока нас не поймали нигерцы.

С этими словами я пожала плечами, на что воин искренне рассмеялся.

— Если вы так не любите своих богов, не хотите присоединиться к нам? Мы очень чтим женщин. Особенно сейчас, в это неспокойное время…

— Спасибо за предложение, но откажусь.

— Почему же?

— Я здесь только потому, что боюсь.

Воин несколько минут внимательно изучал меня, и в этом взгляде сквозило и понимание, и сожаление.

Сколько ни приглашай, а правда в том, что я привязана к системе Хранительства, к обществу, в котором родилась. Как бы я ни рвалась куда подальше, далеко всё равно не убежать. И потому во мне жил страх. Страх того, что какую бы сильную ненависть к этому обществу я ни питала, если оно исчезнет, то я исчезну вместе ним.

Из-за этого страха…

<список:предмет>

<п:Миаха умерла в одиночку>

<п:мы с Киан остались>

</список>

Этот страх и стал истинной причиной. Я не смогла уйти с Миахой, потому что была слабой. Потому что испугалась.

Знай воин-туарег всё это, он бы наверняка меня понял. На его тёмной от жарящего солнца коже у глаз проявились морщинки, уголок глаза дернулся. Воин искренне, по-отечески, улыбнулся мне и протянул руку.

— До встречи, люди здоровья. Если будет некуда идти, мы вам всегда рады.

— Что ж, до встречи, воины кель тамашек.

Вот и ещё одно место, где можно укрыться.

Доброта воина-туарега отличалась от той, что так усердно навязывало мне общество. Этой добротой мог обладать лишь тот народ, который всю свою историю провёл в борьбе с с империями и диктатурами, сдавленный в клещах надвигающейся опасности.

Мы пожали руки, одновременно развернулись и направились каждый к своим людям.

— Поскорей, принцесса! — позвал Этьен из окна броневика — он уселся у водительского кресла.

Я помахала ему, запрыгнула на водительское сиденье и взялась за руль.

04

<заявление>

<п:моя работа — развязывать войны>

<п:по крайней мере, люди так думают>

</заявление>

Поначалу всё было иначе. Поначалу — это ещё до моего вступления в агентство.

Комитет по надзору «Спираль» стал первым отделением Всемирной организации здравоохранения. В начале своей деятельности Комитет работал как Международное агентство по атомной энергетике, но в сфере генной инженерии. Все институты Хранительства, которые занимались потенциально опасными генетическими исследованиями, работали под нашим присмотром, потому-то наша организация и стала носить гордое символичное имя — «Спираль».

Никто и глазом моргнуть не успел, а Комитет, который занимался лишь надзором, вдруг вышел из-под контроля и выдумал себе громкий лозунг — «защищать право на жизнь». Как говорила Миаха, «никогда не жди добра от людей, которые размахивают огромным флагом». Комитет начал проверять ещё оставшиеся кое-где правительства и Хранительства: соблюдают ли они права граждан на здоровую жизнь? Комитет стал словно бомба замедленного действия, и если рванёт — проблем не оберешься. Я до сих пор не знаю, почему руководство с такой радостью поручает нам, инспекторам, разгребать все эти проблемы.

Но всё-таки я выбрала это место своим «убежищем».

По мере того, как большие правительства всё сбрасывали и сбрасывали с себя обязанности, исчезла и армия, и полиция, а теперь вот и вся мировая экономика контролируется Хранительствами-фармакратиями <примечание:распространённое название Договора о создании объединённой структуры здравоохранения «Медицинское согласие» </примечание>. В отличие от чутких Хранительств, старые правительства особо не задумывались о здоровье, любви и сострадании к ближним и запросто оставляли в беде нуждающихся. Хранительство Нигера в сущности так и осталось правительством, но свой пыл в войне с туарегами всё же объясняло тем, что нужно подключить внутренний сервер кель тамашек к нигерской сети. По словам их Хранительства, только так они могут гарантировать здоровую жизнь народу кочевников.

«Хорошая шутка», — ответили тогда туареги.

Мы в Комитете «Спираль» тоже горазды на подобные заявления. Не зря же социологи сформировали такие вот принципы:

<словарь>

<предмет> [Неовитализм] </предмет>

<описание> Идеология превосходства человеческой жизни над иными ценностями. Сохранение людских жизней является важнейшим приоритетом для всех организаций здравоохранения. Идеология построена на концепции социального обеспечения, появившейся в двадцатом веке. Сегодня идеология подразумевает подключение всех взрослых людей к сети наблюдения за состоянием здоровья; создание широкого и доступного рынка лекарств и лечебных процедур; популяризацию здорового питания как меры профилактики от ведения нездорового образа жизни вместе с распространением советов по ведению здорового образа жизни. Три этих принципа формируют тот минимум требований, при котором человечество сможет достичь процветания. </описание>

</словарь>

Инспекторы «Спирали» — стражи неовитализма. Нередко мы слышим критику в свой адрес, да и неудивительно, ведь от результатов нашей проверки по жалобам Хранительств зависит будущее — один только мой доклад может принести немало проблем.

По тому вопросу, из-за которого мы оказались в Сахаре, решения ещё нет. Как я уже говорила, туареги установили себе «Хранителя» и потому заявили: «Мы — не анти-неовиталисты, как нас называют нигерцы!»

В итоге Комитет по надзору «Спираль» — «судьи жизни» — навлёк на себя недовольство очень многих.

<список:предмет>

<п:застрелить>

<п:зарезать>

<п:задушить>

<п:отравить>

<п:взорвать>

</список>

Двадцать лет назад двадцать членов «Спирали» убили такими вот пугающими разнообразием способами.

Теперь и я могу отправиться в горячую точку и навлечь на себя гнев общественности, ведь служу Комитету по надзору «Спираль» ради спасения человеческих жизней. Вот такую работёнку нашла я, Кириэ Туан, в свои двадцать восемь, сделавшись старшим инспектором. И поэтому у меня всегда при себе оружие, и я каждый день с ним тренируюсь.

Как раз из-за моего опыта мачо-Этьен и окликнул меня — когда дело запахло жареным. А кого ещё звать?

<крик>

«Плохи дела, принцесса, так нас поймают!»

</крик>

Сколько же переживаний в этом возгласе!

— Наверное, он уже сделал несколько снимков… Думаешь, он на автопилоте? — спросила я, стараясь перекричать безумный скрип подвески и рёв двигателя.

— Наверное. Нигерцы знают, что туареги пользуются РЭП[✱]Радиоэлектронное подавление, поэтому сели к нам на хвост. Значит, «Уорбёрд» — на автопилоте.

— И всё равно до жути натасканный сокол…

— Уж не глупее — это точно. Корпус из мягких композитных материалов, но крылья хорошо бронированы.

— Разведчик, но с бомбами… Очень опасно…

— Здесь нейтральная территория. Если кто-то и забредёт, то либо туареги, либо сами нигерцы. Зачем бы им вооружаться?

— Если он на автопилоте, то проблем с ним не будет, пока не отправит снимки в штаб.

Я передала руль одному из людей Этьена, перелезла в грузовой отсек, отодвинула коробки с сигарами и алкоголем и вытащила старинную тяжеленную штуковину — щедрый подарок воина-туарега.

— Вылезай из люка, Этьен. Я разберусь.

— Разберёшься?..

Этьен оглядел меня с головы до пят, непроизвольно вздрогнул, но всё-таки спустился. Оно и понятно. В руках я держала столетний РПГ.

— Пусть водитель держит прямо. Никуда не сворачивать.

— Есть!

Я всунула неприлично огромную штуковину в люк и сама наполовину высунулась.

Снизу раздался голос Этьена:

— Принцесса Кириэ, справишься?

— Уж получше твоего, — ответила я и выстрелила из РПГ.

К счастью, «Уорбёрд» летает удивительно предсказуемо: никаких зигзагов на своём пути он не делает, а просто движется напрямую к цели. И подарок от воина-туарега влетел прямо в облегчённый корпус, и это стало для самолёта последней встречей.

<список:предмет>

<п:бронированные крылья>

<п:крепления крыльев на фюзеляже>

<п:живой мозг, соединённый с нейронной сетью>

<п:богатое вооружение>

</список>

За какую-то секунду «Уорбёрд» разлетелся на куски металла и композита, и обломки его вспыхнули оранжевой плазмой, которая окрасила жёлто-голубой пейзаж.

— Бинокль!

Я протянула руку, чтобы Этьен, сидящий в салоне броневика, выдал мне бинокль, и как только он сделал это, я тут же припала к линзам. Поначалу я не увидела ничего стоящего: никаких других разведчиков не обнаружилось.

— Похоже, его осколки разбросало в нижних слоях. Продолжайте наблюдение, — с этими словами я уступила место Этьену и забралась в обратно в салон. Напряжение не отпускало меня с тех пор, как туарег сказал о бомбах: а если бы их сбросили? Но теперь всё спокойно.

Я уселась поглубже в кресло, откинулась на спинку, с облегчением вздохнула и распустила волосы. Пряди легко выскользнули из пальцев и мягко опустились на лоб и щёки.

Настали те времена, когда и покурить не так-то просто, не говоря уже о том, чтобы раздобыть сами сигареты.

Стоило напряжению спасть, как мне страшно захотелось захныкать. Я больше не могла ничего видеть, ничего слышать. Ну и к чёрту. Этьен довезёт нас до базы, а я пока прикорну.

Я закрыла глаза и сдалась навалившейся дрёме — та накатывала волнами и мягко поглаживала по голове.

Я открыла глаза и сразу же всё поняла: это полный провал.

Лампа на потолке окрашивала комнату в бледно-розовый. Я лежала, вытянувшись, на больничной кровати. А когда осмотрелась, сообразила: у изголовья громоздятся какие-то устройства, в медпорт пониже ключицы вставлена трубка, а куча других воткнуты в меня через обычные иглы. Значит, я в реанимации или в каком-нибудь медцентре. Но где именно — узнала только потом.

В реанимации я была не впервые — во второй раз.

И это уже не первая моя попытка покончить с собой с помощью еды. Еще до знакомства с Михиэ Миахой мне уже приходилось лежать здесь — пыталась умереть от переедания. Вот только не думаю, что в тот раз я действительно хотела покончить с собой. По крайней мере, осознанно. Скорее, я просто наконец-то отбросила все сомнения и решилась на то, что очень долго грызло меня.

<разочарование>

Я не умерла ни от переедания, ни от голода.

</разочарование>

— Опять провал… — пробормотала я, даже не думая о чувствах мамы — она сидела рядом, у моей постели.

А я ведь была уверена, что всё схвачено, всё пройдёт хорошо.

«Точно-точно пройдёт как по маслу! Тогда мне просто не хватало Миахи — её наставлений, её оружия. Теперь-то всё получится! Ведь из любой аптечки она сделает оружие массового поражения! И если с Миахой не удастся, тогда уж ничего не поделаешь: придётся тянуть эту бесконечно долгую жизнь».

Да, я полагалась на Миаху во всём.

— Ты очнулась! — услышав мой голос, мама зарыдала.

А моё бормотание она даже не разобрала. Может, у меня голос ещё не восстановился? Или говорила тихо? Впрочем, какая разница? Ведь это только моя неудача, и мне же с ней теперь жить.

— А Миаха?.. — в этот раз я точно спросила в полный голос.

Мама нахмурилась и словно задумалась. Значит, услышала мой вопрос. Нет, она точно услышала! Я повторила:

— Как Миаха?

У меня над головой тихо пикало какое-то медицинское устройство с небольшим монитором. Взрослые такими не пользуются. Им вообще не нужны датчики, ведь в них установлен «Хранитель». Что бы ни произошло, они могут не беспокоиться, потому что в их теле от кончиков пальцев на ногах до самой макушки странствуют медицинские компоненты — перемещаются вместе с кровью по сосудам.

— Миаха… Ей нехорошо…

Мама тут же прикусила нижнюю губу. Словно случившееся — её вина.

Вот как…

Внезапно у меня страшно разболелся живот.

<злость>

Не нужно, мама!

</злость>

Я внутренне орала во все горло, потому что кричать на самом деле не могла — не позволяло ослабевшее тело. Я внутренне надрывалась: не нужно, не нужно! Почему людям есть дело до смерти каких-то незнакомцев? Почему они чувствуют вину за чью-то гибель?! Так нельзя! Ведь ничто не связывало маму и Миаху! Ненавижу этот мир. Ненавижу, что всех считают общественным ресурсом, и потому все так пекутся друг о дружке. Зачем вообще нужно останавливать незнакомца, удерживать от последнего шага, когда он так хочет покончить с собой? И почему нужно сопереживать его гибели, когда остановить самоубийцу не удалось? По-моему, все эти чувства — чушь.

Я бы прокричала всё это, но у меня не было ни сил, ни желания, и я оставила эти мысли при себе.

— Значит, умерла… — пробормотала я.

Мама кивнула и вытерла платком слёзы.

— С Киан всё хорошо. Она сейчас в другой больнице…

— Угу…

Постельный режим и психиатры быстро поставили меня на ноги и вернули к общественной жизни.

<список:предмет>

<п:из мира гипокалиемии[✱]Пониженная концентрация ионов калия в крови.>

<п:из мира гипотиреоза[✱]Недостаток гормонов щитовидной железы.>

<п:из мира остеопороза[✱]Заболевание костно-мышечной системы, при котором повышается хрупкость костей>

</список>

...я вернулась в мир здоровья.

Выжив, я день за днём глотала таблетки, общалась с психологами и бесконечно копалась в себе. Мысль о провале я зарыла в недра подсознания, в самую глубь себя, опасаясь, как бы чего не ляпнуть кому-нибудь. Уж на это мне хватило ума.

До меня дошло, что именно я таким поведением натворила, только в такси, когда мы с мамой возвращались из больницы. Мама сидела рядом, а я смотрела на закат, который отражался в водах реки Сумида[✱]Река, протекающая через Токио.. По обоим берегам высились здания, окрашенные в пастельные цвета. Бесконечные ряды бледно-розовых, бледно-голубых, бледно-зелёных домов вгоняли в тоску.

Никто не запрещал покрасить их в какие-нибудь яркие цвета, но всюду царили однообразие и безвкусица — никакой индивидуальности, ни одного особенного домишки или здания. Полная зашоренность! Однообразие и зашоренность по обе стороны реки.

<безнадёжность>

И с этим ничего не поделаешь.

</безнадёжность>

Вот так я научилась принимать эту жизнь. Миаха умерла, ничего после себя не оставив, и я приняла её гибель. А вместе с тем я приняла и вечное отчаяние, какое мне подарил этот мир. «Двенадцатое июня две тысячи шестидесятого года. Куда ни кинь взгляд, всюду стены палаты, где хранится сама безмятежность этого мира. И стены эти простираются далеко-далеко, до самого горизонта. Потому что человечество заперло себя в больнице и не высовывается оттуда».

<сожаление>

Прости, Миаха…

</сожаление>

Я не смогла.

Ты принесла себя в жертву богам медицины, чтобы я поняла это.

Я вдруг заплакала. Прямо там, в такси. Мама сделала вид, что не заметила, и просто смотрела перед собой. Вскоре я устала плакать, откинулась на спинку сидения и сдалась дрёме.

Я вновь открыла глаза.

Мне снова двадцать восемь и я снова старший инспектор Комитета по надзору «Спираль».

Под рукой у меня коробки с сигаретами и вином, а рядом стоит Этьен и легонько трясёт за плечо.

— Мы на месте, принцесса.

05

«Воины цвета девичьего румянца».

Так люди прозвали вооружённые силы ВОЗ. Это комплимент, не сомневаюсь.

Так что получается? Войска всех Хранительств носят розовый камуфляж? Совершенно верно. Во Франции, в России и Мексике — все солдаты носят бледно-розовые шлемы и такого же цвета униформу. Даже боевая техника покрашена в розовый, как когда-то красили в тёмно-зеленый для пехоты; как когда-то красили в белый и черный морской флот.

Потому-то в лагере (который разбила группа контроля за соблюдением режима по прекращению огня), среди моря розовых палаток, так выделялся бордовый плащ инспектора «Спирали». Инспекторы везде выделяются. Но не в этот раз: под прикрытием бесконечных рядов розовых тентов мы выгружали товар.

Я забрала долю Асахи и свою, а как распределить между остальными — уже забота Этьена. Направляясь в штаб, я как обычно беспечно размахивала бутылкой со спиртным.

Ещё одна успешная сделка! Этьен и ребята отлично справились — как и всегда. И покуда они работают без накладок, мне плевать, сколько товара они за это получают и что вообще оседает у них в карманах. Раз уж нам перепадают деньги с продаж, значит, не разворовывают всё подчистую. И на том спасибо. Главное, что у нас всегда хватает и сигарет, и алкоголя.

<список:предмет>

<п:убийца собственных лёгких>

<п:убийца собственной печени>

</список>

Я стала причинять себе вред ещё до того, как оказалась на поле боя. И хотя я с тех пор поумнела, самовредительство у меня такое банальное! Особенно если сравнить с тем, что я вытворяла в старшей школе еще при живой Миахе.

— Вот. Как и договаривались, — я зашла в палатку, достала вино и огляделась.

Кроме Асахи, который сидел с закатанными рукавами за мониторами, тут был кто-то ещё… Моя прямая начальница. Притом с очень хмурым видом. Я поймала испуганный взгляд Асахи — бедняга весь съёжился, — и поняла: мне конец.

— А мы вас ждали, старший инспектор Кириэ Туан.

— Что-то случилось, Оскара?..

— Да вот, очень интересно, что ты прячешь за спиной.

Я пожала плечами и бросила Оскаре бутылку старинного вина, тем самым в очередной раз показывая, что не из тех, кто отнекивается. Кстати, бросила я «Петрюс» с глубоким бордовым цветом, который красиво переливался под стеклом бутылки.

<словарь>

<предмет> [Шато Петрюс] </предмет>

<описание> Марка бордоского вина, производимого в регионе Помероль. Отличительной чертой является изображённый на этикетке апостол Пётр. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году тогда ещё никому не известное вино было представлено на Парижской выставке, получило высшую оценку и вмиг обрело известность. После Мальстрёма под влиянием неовитализма одно из самых дорогих вин постигла та же участь, что и любой другой алкоголь. </описание>

</словарь>

В развитых странах люди уже сорок лет как отказались от выпивки.

Оскара легко — одной левой! — поймала бутылку, в которой плескалось чистое наслаждение.

— И что же это у нас? Неужто что-то постыдное?

— Это «вино» называется. Неужели не знаете? — с издёвкой поинтересовалась я.

Оскара даже не взглянула на этикетку.

— Бордо. Отличается большим содержанием мерло[✱]Французский сорт винограда, используемый для производства красных вин.. В некоторых бочках его содержание доходит до ста процентов, что придаёт ему особенно мягкий вкус.

— Д-да…

— Пробовала его, когда была ещё подростком. Я ведь из того последнего поколения, которое могло без опаски насладиться спиртным. Дома у меня стоял такой же «Петрюс».

— Слышала, он был очень дорогим…

Я смело шагнула вперёд, прямо к перепуганному Асахи и Оскаре, хотя чувствовала, что иду прямо в капкан.

— До Мальстрёма моя семья была довольно обеспеченной.

— Вот как… — без какого-либо намека протянула я и встала напротив начальницы. <примечание: Первый секретарь Женевской штаб-квартиры, Херувим комитета по надзору «Спираль»> Оскара Штауффенберг, глава «Спирали» </примечание>. Будучи обладательницей последней версии Хранителя и благодаря прекрасной системе медконтроля, а также регулярному ингибированию окисления и удалению ошибок при транскрипции РНК, в свои семьдесят два Оскара выглядела не старше сорока.

— Так не пойдёт, — она подняла бутылку, словно пытаясь обличить меня. — Ты хоть понимаешь, насколько это возмутительно?

— Совесть ещё не до конца растеряла, — под строгим взглядом Оскары я чуть улыбнулась.

Тем временем Асахи уже весь покрылся холодным потом — как бы не утонул в нём — и уткнулся носом в свои мониторы, изо всех сил стараясь не замечать нас.

— Хорошо, что ты понимаешь, как сильно провинилась. Хотя не до конца осознаёшь, где находишься.

Так иронично! Даже смешно. О нет, старший инспектор Кириэ Туан прекрасно понимает, где она находится и что за должность занимает. И зачем вообще подалась в Сахару. Но я промолчала, а Оскара продолжила.

— Нигерская группа контроля за режимом прекращения огня сейчас в очень непростой ситуации. От результатов нашего доклада будет зависеть, на чьей стороне — Нигера или туарегов — будет закон.

Я пожала плечами. Если общественность узнает, что мы покупали сигареты и алкоголь, тогда туареги решат, что мы на их стороне. Подумают, что мы готовы ратовать за «умеренность». Очевидно, глава хотела совсем не этого, а потому, обходя меня, продолжала отчитывать:

— «Спираль» не должна спровоцировать новую войну и уж тем более под лозунгом «защитить права на жизнь». Для нас здоровье и долголетие населения стоят на первом месте, к тому же именно мы несём знамя неовитализма. И если вдруг станет известно, что мы же и употребляем алкоголь и сигареты, это обернётся настоящим кошмаром.

Кошмаром для кого? По крайней мере, ко мне уж точно не должно быть вопросов: дым от моего курения никому не вредит, а моё здоровье никого другого волновать не должно. Хотя общество с этим не согласилось бы. Теперь, когда повсюду царит философия «общественного ресурса», одна лишь подобная мысль — преступление против совести.

— Что ещё интереснее: как ты заставила замолчать своего Хранителя? Биогранулы сразу бы обнаружили алкоголь в крови и подняли тревогу…

— Да тут, знаете, много где сеть не достаёт… — прикинулась дурочкой я и тут же добавила:

— Тем более каждая девушка — чуть-чуть волшебница. Только вот вы забыли об этом…

— Меня это интересует в последнюю очередь. Какие бы грязные трюки вы тут ни вытворяли, подумай, что станет с наблюдательной группой…

— Ни-че-го, — ответила я и как бы непринуждённо коснулась плеча Оскары — она носила тот же красный плащ «Спирали» — она с отвращением содрогнулась. Я аккуратно провела рукой по эмблеме ВОЗ — двум змеям, обвивающим посох Асклепия.

— Ты ведь никому не позволишь запятнать этот символ, а потому никто ничего не узнает…

Оскара лишь цокнула. Хотя это, пожалуй, самый выразительный жест неодобрения из тех, что допустимы в обществе здоровья, доброты и утончённости.

<злость>

— Конечно, никто не узнает о настолько постыдном проступке.

</злость>

Она пристально посмотрела на меня.

— Если окажется, что инспектор «Спирали» срезался, то все наши усилия перестроить разруху в мир гармонии, всеобщего здоровья и заботы станут ничем. Даже если мы принесём официальные извинения после того, как общественность узнает о вашем «пиршестве», Нигерская группа вмиг утратит всякое влияние.

<насмешка>

— Какой ужас...

</насмешка>

Я ободряюще похлопала Асахи по плечу — он мигом сообразил, что худшее позади.

— Помолимся же, чтобы ничего такого с нами не произошло.

<крик>

— Однако!

</крик>

— вдруг повысила голос Оскара. Асахи в одно мгновение переменился в лице и снова испуганно замер.

— Вам необходимо поучиться самоконтролю, старший инспектор Кириэ Туан. Поэтому вы вернётесь на родину. Охладите пыл.

— На родину?.. В Японию…

Это ведь шутка?

После всего, что я сделала, чтобы сбежать из этой тюрьмы? После переедания, голодания, утраты друга, назначения инспектором в горячую точку?

Это же шутка?

— Да, в Японию. Фронт — это тебе не место для курения. Ты предала нас, не желая ценить добрые намерения, и успешно скрывала это. Но теперь ты, Туан, узнаешь, что значит любить и быть любимой. Это и есть то, что зовётся «социальным обязательством».

Оскара поставила бутылку на компьютер перед Асахи и вышла из палатки, а я так и осталась стоять, не в силах пошевелиться. Перед глазами мелькали безрадостные картинки, как я коротаю дни в Японии — в полной депрессии. Да, в той Японии, которую я ненавидела всей душой ещё подростком. И в той же Японии, которую не выносила Михиэ Миаха.

— Невероятно, Туан! — вдруг затараторил Асахи, о котором я уже и забыла. — Круто! Как вы вышли сухой из воды — это же просто необъяснимо! Правду говорят, что вы просто огонь! Теперь понимаю, почему Этьен зовёт вас своей принцессой!

Асахи так обрадовался, что мне захотелось вмазать ему со всей дури. Прямо по лицу. Но я сдержалась. Вместо этого я схватила «Шато Петрюс» и залпом осушила бутылку. Только так удалось подавить этот внезапный приступ агрессии.

Пока я пила, бордовое вино стекало по моему подбородку, капало на красный плащ и медленно окрашивало ткань. Радость в глазах Асахи померкла ещё быстрее, чем опустела бутылка.

Мне нужно было выпить именно столько и именно так. В конце концов, кто знает, сколько ещё мне придётся обходиться без алкоголя?

После этой мысли сердце ухнуло вниз.

Пока-пока, Сахара.

Ещё увидимся, кель тамашек.

06

Я падаю в пустыню.

В огромную и всё ширяющуюся пустыню общественного сознания.

В песчаную западню, что зовётся «гармонией».

Я вижу, как она, словно масляное пятно, растекается по аэропорту, перекидывается на здания вокруг и поглощает уже их. Сверху те выглядят бледными кубиками, разбросанными по земле. От их нескончаемости подступает тошнота. Эти домики будто бы пиксели, рассыпанные по монитору. Крылья нашего «Пэсинджэрбёрд» сгибаются, и мы начинаем кружиться высоко-высоко в небе. Вдруг из динамика рвётся голос, но вместо объявления о посадке кто-то кричит:

«Внимание! Ракета прямо по курсу! Удар по «Пэсинджэрбёрд» неминуем!»

После удара ракеты из РПГ громадная птица просто рассыпается на части, и сотни людей летят вниз, прямо на кубики жилых районов. Со стороны раненная птица похожа на тот «Уорбёрд», что я сбила в Сахаре, однако у всех падающих джентльменов одинаково безразличные лица, похожие одно на другое как капли дождя <примечание: «Голконда», пятьдесят третий год> картина Рене Магритта </примечание>. А людям из жилых кварталов, тех, что на земле, не терпится помочь падающим, и потому они хватаются за бейсбольные биты и без устали отбивают пассажиров обратно вверх.

Птица приземлилась в японском аэропорту, и я наконец очнулась от дрёмы. Другие пассажиры уже повставали с мест и вытаскивали багаж с полок. Я тоже достала багаж, спустилась с самолёта и оказалась в фиолетово-красном холле аэропорта. Там я задержалась у багажной ленты.

Стоило мне выйти из «Пэсинджэрбёрда», как в контактных линзах замелькали кадры дополненной реальности: в метре от меня появлялись и вновь исчезали новостные ленты, рядом со входом в кафе повисло название, меню, количество свободных мест, замерцали отзывы посетителей и их оценки.

На каждую вещь в нашем мире найдётся оценка.

Так называемая «общественная оценка» ставилась даже людям.

Аэропортовское кафе «Де Пари» — 4 звезды.

Кириэ Туан — 4 звезды. Рейкадо Киан — 3 звезды.

<крик>

— Туан! Туан-Туан-Туан!!!

</крик>

— я услышала чей-то девичий голосок.

С детьми я вроде не знакома да и о моём приезде знали не то чтобы многие… Значит, это Киан. Я забрала багаж, в котором только и был что мой плащ инспектора, и повернулась к визжащей, будто щенок, Киан. Рядом с ней в воздухе повисла табличка с личными данными: названием Хранительства, к которому она прикреплена, и общественной оценкой, определённой местной Комиссией по этике <примечание: общественная оценка> ОО </примечание>.

— Быстро же ты меня нашла…

— Ну конечно, ты ведь всегда выделяешься! Не замечала?..

— Да нет…

— Ну, у тебя такая видная должность, тебе, может, не помешало бы поучиться с толпой сливаться?.. Выглядишь жёстко…

— Работа такая. То в пустынях, то в горах, то в болотах… Одной испорченной кожей не отделаешься.

На самом деле куда больше на мою кожу повлияли не климат, а те маленькие радости, которым я предавалась в горячих точках. Зоркий «Хранитель» сразу бы засек вредные вещества и тут же сообщил консулу моего Хранительства, если бы не «Обманщик». Он постоянно имитирует показатели здорового организма, но от человеческого глаза грехи, увы, не скрыть.

<список:предмет>

<п:утренняя таблетка из аптечки>

<п:советы от лайф-дизайнера>

<п:здоровая лёгкая пища>

<п:консультации по вопросам здоровья>

<п:консультации по вопросам питания>

<п:приём биогранул при первых же признаках воспаления>

</список>

Больная кожа — явный признак того, что я не следовала по меньшей мере одному из этих базовых принципов общества здоровья. А значит, на моём лице клеймо человека, отвергнувшего гармонию. Ведь члены общества обязаны вести здоровую жизнь, а любые излишества оставляют неизгладимый след на теле.

Моя плохая кожа — верный признак того, что самоконтроля у меня нет.

Круги под глазами — ещё один штрих к портрету человека, не желающего понимать, что же такое «общественный ресурс».

Это влияет и на ОО индивидуума. Многие Хранительства даже обязывают людей выкладывать их историю болезни в открытый доступ, чтобы общественные оценки выставлялись справедливо. Хотя, будь сегодняшние политики такими же полными, как в прошлом, они уж точно не предложили бы делиться персональными данными.

Помню, как удивилась, когда впервые увидела в архиве фотографии великих людей прошлого. На этих гигантов человеческой мысли, чьи имена остались на страницах истории, с трудом налезала одежда.

И ведь если задуматься, получается, что по сегодняшним меркам Черчилль, например, никогда бы не смог стать национальным героем. Кто бы поверил толстяку вроде него?

Да и большинство девушек на картинах до восемнадцатого века тоже, мягко говоря, далеки от идеалов.

«Жирный, жирный, как поезд пассажирный!» — была раньше такая дразнилка.

<вопрос>

<в:что значит всё повторяющееся в дразнилке слово «жирный»?>

<о:«жирный» — оскорбление, используемое по отношению к полным людям>

</вопрос>

И раз уж это слово могло задеть людские чувства, его постепенно вывели из оборота. Постепенно, год за годом, из жизни исчез сленг, обозначающий алкоголь, сигареты, всякие извращения и извращенцев. Та же судьба постигла и слова вроде «жирный» и «доходяга». И люди с таким телосложением тоже понемногу пропали из виду. Благодаря «Хранителю» и медицинским консультациям перевес и недовес искоренили практически полностью.

И вот передо мной стоит Киан Рейкадо — подруга, с которой мы когда-то вместе пытались умереть.

Её тело теперь вписывается во все стандарты «здорового человека».

Скучная внешность, скучная «стандартность».

Я ускорила шаг, торопясь пересечь холл аэропорта. Казалось, что его архитектор всеми силами пытался спроектировать здание повеселее, жизнерадостнее, но все равно чувствовалось, что воздух здесь давит. Такое ощущение не вытравить даже вымученно спокойными цветами, которые царили повсюду. Среди бледно-фиолетового и бледно-красного выделялись разве что жёлтые столики кафе. Окинув их взглядом, я потянула чемодан за собой и устремилась к метро — за мной поспешила Киан, с каждым шагом прижимаясь всё ближе. Над нашими головами ширился потолок, а впереди простирались огромные пустые залы — их такими сделали для того, чтобы скрыть, как же давят эти стены. Как же давит доминирующая стерильность Хранительства.

Громадные здания поражали монументальностью, но какую бы форму ни принимали, своими размерами они выдавали самих себя — от них так и несло духом фашизма. Громадные здания обращали людей в людишек.

Так было не только с аэропортом — любое общественное здание строили огромным. Архитекторы, конечно, старались как могли скрыть этот монументальный фашизм, использовали какие угодно «технологии доброты», но тщетно: лично мне от этих вялых попыток становилось тошно. Называть такие поделки монастырём — конечно, не то, и даже как-то слишком, а с другой стороны… с другой стороны мне казалось, что власть над всем человечеством теперь в руках монашек. Этакий фашизм с материнским лицом.

Мир поглотила беспросветная доброта. Даже искусство не спаслось.

В моём профиле — одном из приложений Хранительства — находится совершенно другая «я». Та «я», которая приняла всё то, что настоящая «я» ненавижу.

Хранительство наблюдает за моей повседневной жизнью, за тем что мне нравится и не нравится, за моими вкусами в искусстве, смотрит за тем, какие книги читаю и что смотрю, и старается изо всех сил, чтобы всё это мне не навредило. Когда я решаю прочесть что-нибудь, система сверяет содержание книги с записями в медкнижке, и если вдруг какие-то эпизоды способны вызвать у меня посттравматическое расстройство, предупреждает меня об опасности или вообще сама их фильтрует.

«Данный предмет искусства может нанести Вам психологическую травму».

«Данное произведение не соответствует этическому стандарту номер четыре-ноль-восемь-девять-шесть-А (постановление Совета Хранительства по здоровью и этике от четвёртого декабря две тысячи сорок девятого года) и представляет угрозу».

На смену одной одержимости пришла другая, ещё покрытая мраком тайны.

<воспоминание>

— А хотите историю? — в моей голове всплыли слова Миахи. — Давным-давно, очень много лет назад, один художник взял самолет и с помощью распылителей пара написал над Хиросимой «Ба-бах!». Как вам, а?

— «Ба-бах» как от взрыва атомной бомбы?.. Плохая шутка…[✱]Реальный случай, произошедший 21 октября 2008 года. Токийская художественная группа Chim-Pom сняла самолёт с пилотом, который в течении пяти часов пять раз написал в небе над Хиросимой слово «Пика» (используется в японском языке отношении ядерного взрыва и вспышки света после него). По заявлению лидера группы, их целью было привлечь внимание молодёжи к теме войны.

— Точно, отвратительная, — улыбнулась Миаха. — Ему потом пришлось принести публичные извинения. Потому что его искусство задело чувства других. Потому что оно ранило чьи-то этические установки. Сегодня людей, способных на подобное, уже не осталось. Вернее сказать, никто теперь не додумается. А всё из-за каких-то предупреждений. К тому же благодаря фильтру люди просто ничего не увидят — лишь надпись-предупреждение. Теперь ни один художник не станет такое вытворять. Знала бы ты, Туан, как я завидую нашим предкам, их силе воображения, силе их литературы и картин!

— Но почему?

— Потому что теперь, если твои мысли могут задеть кого-то, их приходится скрывать. Потому что кому-то вдруг может стать от них грустно или неприятно.

</воспоминание>

Вот, к примеру, пожилой уборщик аэропорта — при одном только взгляде на него сразу ясно, что он не признаёт общество здоровья. Его выдаёт низкая ОО. Низкая ОО ограничивает людей в выборе работы, хотя многие преисполненные любовью Хранительства вообще отбирают у них возможность работать. То же и с этим уборщиком — он значится добровольцем, а за труд Центр поддержки даёт ему еду и крышу над головой — словом, «всё необходимое для полноценной жизни». Слышала, некоторые даже обзаводятся семьями.

Мы с Киан шли плечом к плечу. Ростом чуть пониже меня, она шагала шире, чтобы поспевать за мной. Я же шла прямо напролом, не думая ни о ком и ни о чем. Той же походкой, что и в те дни, когда я потеряла Миаху.

Мы шли с Киан, и я вдруг почувствовала утрату — кого-то среди нас не было. Нет, не кого-то, а девушки, которая вечно шагала впереди, заведя портфель за спину. Девушки, способной с лёгкостью ранить этот мир и рассказать об этом — даже не глядя на нас, подробно и молниеносно.

Мы с Киан шли и чувствовали себя прихожанами, которые видят в Михиэ Миахе статую Будды или икону. И вот кто-то украл у нас святыню, оставив лишь пустоту. Она разрасталась перед нами широкой пропастью, не позволяя ни отвернуться, ни сбежать. Теперь это ощущение вечно преследовало нас — меня и Киан.

От того, что мы шли вдвоём, утрата чувствовалась острее. Ведь наш харизматичный идол покинул нас тринадцать лет назад. Её хрупкие плечи выносили слишком многое: знания прошлого и невероятную ненависть. Вот почему этой красивой девочки не стало.

<воспоминание>

— Я хочу станцевать на могиле этих добрых и здоровых взрослых. Может, вальс?

</воспоминание>

— и она повернулась к нам, убрав руки за спину. Она — исчезнувшая навсегда Михиэ Миаха.

Михиэ Миаха. Михиэ Миаха. Михиэ Миаха.

Мы с Киан всё шли и шли, пока не наткнулись на толпу беженцев, которым волонтёры раздавали протеиновый суп. Сразу за ними был лифт — так мы спустились в метро. Спускаясь вниз, я спиной чувствовала присутствие Миахи, но, когда обернулась, увидела лишь Киан.

— Поедешь домой?.. — спросила Киан. Мы ждали поезда под аэропортом на станции, которая радовала глаз чудесным бирюзовым цветом. Я покачала головой.

— Подыщу номер в отеле, или, может, поживу в трейлере. Нечего мне дома делать.

— Нечего делать… Но все же будут волноваться!

— Кто эти «все»?.. — горько улыбнулась я. — Разве что соседи: написали мне, что хотят устроить вечеринку, позовут всех из двух соседних кварталов и ждут не дождутся, когда приземлится мой «Пэсинджэрбёрд». Бог ты мой, извините, откажусь. Ещё и мама подключилась. Тоска.

— Почему?

— Не о чем нам разговаривать.

— Ну как же не о чем? О Сахаре, или… эм-м, где ты до этого-то была… в Колумбии, да?.. У тебя ведь столько случилось интересного!

«Обойдутся. Или рассказать им о том, как перекачанные наркотиками дети упражняются в стрельбе на родителях и братьях с сёстрами? Или о том, как отрубленные конечности сворачивают в рулоны, будто сено? Люди, живущие под зонтиком Хранительства, не знают реалий войны. Всё, на что они способны, — так это топить окружающих своей любовью. Общество наивных дурачков! Но самая наивная, конечно, Киан. Когда бы я ни приехала, ничего не меняется».

— Думаешь, нам здесь не хочется побольше узнать о твоей работе?

— А мне не хочется рассказывать. Надоедает.

Я вздохнула, чтобы Киан наконец поняла, что мне наскучило.

— А ты волонтёром работаешь?

— Ага, ухаживаю за пожилыми и раздаю еду. И так три дня в неделю.

— Ну-у, а участвуешь в заседаниях по этике или конференциях по здоровью?

— В он-лайне, да. В месяц часов пятнадцать выходит.

Чего? Мы же вместе не переносили этот мир, хотели ранить его своей голодной смертью… А теперь Киан — типичный благопристойный член общества, способный вписаться в любые стандарты.

Одним словом, ребёнок стал взрослым. И всего-то.

<определение>

<с:взросление — это…>

<о:установка Хранителя>

<о:согласие с принципами Хранительства>

<о:подключение к серверу Хранительства>

<о:следование советам медицинского консультанта>

<о:прилежное участие в очных и он-лайн общественных заседаниях>

</определение>

Да уж, и не поспоришь.

«Моё тело, моя грудь, мои бёдра, моя матка — всё это — часть меня. Так ведь?» — улыбнулся мне призрак Михиэ Миахи.

Значит, когда мы провалились, Киан решила начать всё сначала и уйти в мир взрослых. А я была единственной, кто тянул её назад. Не знаю, заслуживает ли бедняжка жалости. А может, уважения?

А я осталась где-то между призраком Михиэ Миахи и живой Рейкадо Киан.

— Слушай, Киан, я уезжала действительно надолго. Я не работала волонтёром вместе с семьёй и соседями, я не ходила с ними на конференции по здоровью... да что там, я даже не знакома с ними. Нас мало что объединяет, и с этим ничего не поделать, — я попыталась объяснить ей это как одну из особенностей работы инспектора «Спирали», которому вечно приходится мотаться туда-сюда, и которому:

<список:предмет>

<п:легко нести бремя опасности>

<п:затруднительно поддерживать местный ритм жизни>

<п:тяжело налаживать связи с местными обществами здоровья и соседями>

<п:взамен за эти тяготы присваивают высокую общественную оценку>

</список>

Вместо того, чтобы оценивать нас по участию в общественных делах, Хранительство сразу выдаёт нам определённую ОО. Общество Хранительства строится именно на общественных делах, которые в свою очередь должны базироваться на принципах гуманизма и филантропии, но мы, инспекторы, не можем исполнять общественный долг из-за служебного. Поэтому фиксированная ОО — наше вознаграждение.

— Вот оно как?..

— Именно так.

Объясняя эти тонкости, я вдруг ощутила себя Михиэ Миахой. Той Миахой, которая легко создаст химическое оружие и убьёт им пятьдесят тысяч человек, и всё ради того, чтобы изменить несправедливое общество здоровья. Той Миахой, которая запросто сделает таблетку, способную заблокировать всасывание питательных веществ в желудке, в двенадцатиперстной, подвздошной и толстой кишках.

Той Миахой, которая с улыбкой скажет: «Хочу увидеть, как этот мир сгорит».

И мне захотелось так же возвышенно, так же уверенно, с той же торжественностью, с какой обычно читают манифест, без тени тревоги одарить кого-нибудь знанием, доступным лишь мне одной, — так же, как делала это Миаха.

«А знаешь, Киан: если установить «Обманщика», то он будет отправлять на сервер данные, которые покажут, что ты совершенно здорова. А знаешь, Киан: с помощью «Обманщика» можно легко скрыть правду о состоянии своего здоровья. Киан, а ты слышала, что… Послушай, Киан… Знаешь, Киан…»

Но вместо того, чтобы стать клоном Миахи, я лишь ядовито улыбнулась.

— Если бы не фиксированная ОО, им пришлось бы обозначить меня как «социопата».

На лице Киан вновь появилось непонимание.

— Так значит домой ты не поедешь…

— Ну да.

Киан обошла меня и остановилась прямо передо мной.

— Так получается, ты ещё и не поешь… А у меня рядом с домом недавно высоченный небоскрёб построили: снаружи он весь белоснежный, как оштукатуренный; но изнутри всё видно! Кажется, какое-то губчатое поляризованное стекло. Такие умные материалы сейчас используют!

— Звучит здорово. Но я не в настроении…

— Мы могли бы там перекусить, а потом зайти ко мне! Ещё и одиннадцати нет, самое время для обеда.

Смутившись, я и не знала, что думать, поэтому мысленно спросила Миаху:

«Эм-м, мы с Киан идём поесть, ты с нами?»

— Ладно, пошли пообедаем, — ответила я.

И следом за Киан я вошла в светло-жёлтый вагон, по форме напоминавший фасолину. Мой банковский счёт привязан к «Хранителю», так что, пока я в сети, он мог автоматически списывать плату за проезд — что и сделал. Я подумала, что давно уже не ездила на японском метро, и огляделась — меня вдруг охватил страх.

<паника>

Одинаковые. Они все одинаковые.

На передовой было иначе. Когда работаешь в международной организации, неизбежно встречаешь людей разных рас, разных характеров — как, например, в группе контроля. Там были люди, которые, как и я, отринули здоровую жизнь… В любом случае, они все были разные.

Ну а здесь?

Я видела нечто безумное: как будто всех японцев поголовно подвергли гомогенезу — смешали и сделали одинаковыми. На сидениях были не мужчины и женщины, а манекены, которые едва отличались друг от друга. Не было ни худых, ни толстых — просто куча одинаковых тел, которые вписываются в стандарт «японца». «Здоровый» стандарт. Будто бы я попала в Зазеркалье. Но ведь гены у всех разные, так почему они такие одинаковые?

<аксиома>

«Чем мельче цель, тем проще её достичь. Особенно слабому».

</аксиома>

— подсказал призрак Миахи тем самым наставительным тоном, каким она делилась своей мудростью. И вот ещё одна крупица её знаний.

«Ты говорила, что людская воля слаба: любой с лёгкостью поддаётся соблазну. Но та же воля и сильна: сколько ни дави — всё сильнее».

Человек что сломанный метроном, чья игла вечно колеблется между волей и искушением, но застыть на месте не способна. Золотой середины никому не достичь.

Но воля есть у многих — даже у голубя. Некогда она быстро сформировалась у всех позвоночных и сохранилась до наших времён.

</паника>

— Что случилось? Вам нехорошо? Садитесь на моё место, — какая-то женщина поблизости увидела тень испуга на моём лице и забеспокоилась. Когда я взглянула на неё, система дополненной реальности отобразила статус госслужащего: то ли уполномоченный, то ли комиссар. Вот только на лицо женщина была такой же, как все: так и дышала здоровьем и отлично вписывалась во все стандарты. А ведь точно! Если человека взяли на службу, его особенность — не иметь вообще никаких особенностей. И вот что бросается в глаза в первую очередь. Кстати, в женевской штаб-квартире все выглядят точно так же.

— Всё нормально, — ответила я и отстранилась.

Ко мне тут же шагнула Киан — на её лице читалось беспокойство:

— Невежливо так отстраняться. Она всё-таки консул Хранительства[✱]Ито Кейкаку записывает типичное обращение к девушке («дзёсей»), но сверху подписывает чтение иероглифа как «человек». Автор подчеркивает, что половые различия больше не важны — ценится только роль в обществе и профессия..

— Да, я увидела… Извини.

— Вижу, ты очень вымоталась, Туан. Ты ведь так много трудишься на благо общества.

«Я тружусь на благо общества.

Бегу на поле боя, чтобы покурить, — вот как тружусь на благо общества.

Сбегаю куда подальше, чтобы не вскрыться, как и положено чёртовой социопатке. Или не вскрыть кого-нибудь другого, — вот как я тружусь на благо общества!»

— Да, я и правда чертовски много делаю для общества, — без стеснения ответила я.

После смерти Миахи наши с Киан пути разошлись. Что до Киан — её отвращение к семье, школе, городу, обществу исчезло, словно она прошла ритуал, вернувший её на праведный путь. Я же продолжила накапливать знания, которые и без того достались бы мне от Миахи, будь она жива; но вместе с тем я притворилась, будто исправилась, как Киан. Я взялась за учёбу, оценки мои стали расти и даже поднялись до уровня отметок Миахи. В каком-то смысле я всё же стала её клоном. Я постепенно превращалась в Михиэ Миаху.

Киан так и не стала Михиэ Миахой, но вступила в ряды тех ужасно правильных граждан, к кому и принадлежало доминирующее большинство. Теперь процент жира в её организме, стойкость иммунитета, количество ошибок при транскрипции РНК — всё, абсолютно всё достигло здоровых показателей.

Пока я летала от передовой к передовой лишь для того, чтобы покурить.

Из аэропорта в аэропорт.

От сигареты к сигарете.

От бутылки к бутылке.

А теперь? А теперь от «Шато Петрюс» к салату «Капрезе».

Головокружение, настигшее меня в метро, наконец отступило, и мы со старым другом оказались в итальянском ресторане здоровой пищи — ни алкоголя, ни сигарет в Японии, увы, не достать.

Вместо них — политые оливковым маслом дольки помидора и обезжиренный сыр из молока азиатского буйвола. Вот что подают в здании «Лиловые холмы» на шестидесятом этаже. Ресторан был известен благодаря оценке блюд — «с некоторым риском для здоровья». В здешнем меню перед заказом подсчитывалась его калорийность и вероятный ущерб ДНК. Когда только открываешь меню, появляется предупреждение о возможном вреде здоровью. Затем все риски подробно описываются, рассказывается об их предотвращении, и тогда, наконец, можно сделать заказ — но, конечно, в рамках рекомендаций от медицинского консультанта.

Несмотря на оригинальные блюда посетителей было немного. За столами цвета бархатцев сидели такие же люди, как и в метро: они тоже идеально вписывались в стандарт «здорового японца».

<чувствительность>

— Давно мы так вместе не обедали, — заговорила Киан, глядя на то, как официантка ставит тарелку с салатом.

Я задумалась: с того дня, ещё со школы, когда мы попытались лишить себя жизни и провалились, мы с Киан так ни разу и не пообедали.

— Точно…

— Немного странно вот так сидеть, только вдвоём…

— Потому что с нами всегда была Миаха, — ответила я и посмотрела в окно.

С шестидесятого этажа открывался прекрасный вид..

Вид на то, как Миаха убивает себя.

На то, как Киан привыкает к новой жизни.

На то, как я бегу прочь.

</чувствительность>

— Вот как… Наверное, мы впервые сидим вот так? Только вдвоём?

— Кажется, мы обедали с Миахой только вдвоём. До того, как она познакомилась с тобой.

— Точно. Тогда вы уже дружили.

— Даже и не знаю… Миаха просто поймала меня.

— Серьёзно?

— Ага, когда я гуляла. Помнишь, я говорила про наш разговор о детских площадках?

— А-а, точно…

— С тобой ведь было так же? У меня она спросила: «знаешь, почему детские площадки меняются под детей?»

— А не думаешь, что Миаха так расставляла сети?

— Э-эм..

— Ну тогда, когда она книгу в парке читала… Я подумала, может, она намеренно искала компанию? Девочек вроде меня или тебя, например…

Миаха искала себе компанию... Но что-то в этой картинке не складывалось. Миаха ненавидела общество здоровья. Ненавидела мир, в котором навязывают идеи взаимопонимания и взаимопомощи. Так зачем сознательному изгою искать друзей? Не похоже на Миаху.

— Всё не так.

— Да?

— Наверное. Вряд ли она искала друзей. Скорее, она искала родственную душу,

— Разве это не то же самое?

— Нет. Друг отличается от родственной души. Хотя ни тот, ни другой не то же самое, что компаньон. Отношения между родственными душами похожи на… как бы сказать? На отношения между сослуживцами, например, — я взяла нож и вилку и принялась за «Капрезе».

Киан, похоже, не совсем поняла сказанное, поэтому с любопытством уставилась на меня и слегка наклонила голову. Я продолжила:

— Миаха искала не друзей, но бойцов, с которыми будет сражаться. Один не повоюешь.

— Больше — лучше…

— Точно. Чтобы не влезть в неприятности, надо найти нужных людей заранее… И правда, Миахе нужны были единомышленники, вот она и засела в парке рядом со школой.

— Но всё же, вопреки её ожиданиям, бойцами мы не стали. Уж я-то точно.

Я подумала о том же. Миаха сама находила врага и сама же обрушивалась на него со всей силой. Думаю, по сравнению с ней мы были что дезертиры.

Если бы Миаху спасли, сидела бы она сегодня здесь, с нами? Улыбалась бы той же открытой улыбкой, что и фронтовики? Теперь мы не узнаем.

Я вдруг заметила, что Киан сидит уж слишком неподвижно и до странного внимательно уставилась в тарелку с салатом. Вид у нее был какой-то ненормальный, если не сумасшедший. Она пыталась что-то разглядеть на дне тарелки, будто там плавало нечто невидимое. Я уже хотела спросить, что случилось, как Киан разомкнула губы и, не прекращая таращиться в тарелку, пробормотала:

— Да, прости, Миаха… — она вдруг схватила со стола нож. Пальцы сомкнулись на рукоятке мёртвой хваткой, и прежде, чем я успела сообразить, Киан вонзила нож себе в горло.

— Ох-х… — с её губ слетел неестественный звук.

<тишина>

<изумление>

Киан, должно быть, понадобилась невероятная сила, чтобы вот так воткнуть столовый нож, провести им по горизонтали и вмиг разорвать сонную артерию. Действительно нечеловеческая сила. Всё равно что одним взмахом ножа прорубить ствол дерева до сердцевины.

Из шеи фонтаном брызнула кровь.

Её капли, казалось, осели в каждом углу ресторана в здании «Лиловые холмы», окрашивая всё вокруг в насыщенный красный. Кровь самоубийцы брызнула в лицо официантки, которая подошла долить нам воды, и девушка упала без чувств.

Всё случилось в один миг — бесконечно длинный для меня. Я не могла пошевелиться и только в ужасе смотрела на то, как убивает себя Киан.

Капли крови попали в «Капрезе» и теперь медленно стекали по тарелке, не смешиваясь с оливковым маслом.

</изумление>

</тишина>

Гости ресторана закричали.

А вместе с ними миллионы во всех уголках земного шара.

Потому что во всём мире шесть тысяч пятьсот восемьдесят два человека одновременно попытались лишить себя жизни.

</etml>

</body>