Содержание
Предыдущая глава
Следующая глава
Создать закладку
Вверх
Нашли ошибку? Тык!

Шрифт

A
Helvetica
A
Georgia

Размер

Цвета

Режим

Камень Коёми

001

Если бы в начале апреля, когда я только-только познакомился с Ханекавой Цубасой и стал её одноклассником, мне пришлось рассказать, с какими чувствами я ходил в школу, с какими ощущениями шёл по той дороге к школе, я только и смог бы ответить, что совсем ничего не чувствовал.

Я отрешённо шёл по дороге.

И даже не думал о ней как о конкретном объекте.

На самом деле я просто не мог понять, зачем нужно посещать школу.

Будили меня сёстры, после я переодевался в форму, садился на велосипед и начинал крутить педали в сторону престижной частной старшей школы Наоэцу. Вот уже два года я как заведённый повторял одно и то же, словно это ежедневное домашнее задание. Однако так ни разу и не задумался, был ли в нём хоть какой-то смысл.

Вернее, мысли в голову приходили, но так как найти ответ на вопрос совершенно невозможно, я просто махнул на него рукой и прекратил всякие рассуждения.

Ладно, большинство японских старшеклассников были такими же, как я, или по идее должны быть такими же, поэтому ничего особенного во мне не было. После завершения общеобразовательной программы совсем не обязательно снова куда-то поступать. Поэтому многие парни и девушки, скрывая свои истинные намерения в угоду показухи, даже не могли придумать себе хоть сколько-нибудь широкий и абстрактный, не говоря уже конкретный смысл жизни, в которой они «по собственной воле получают» образование в старшей школе.

Метко сказано, что в глазах ответственных, не витающих в облаках школьников (то есть меньшинства) такому призрачному неудачнику, как мне, вполне естественно изо дня в день, приходя в школу, выглядеть сбитым с толку.

Но не могу сказать, что я был несчастен.

Может я и взволнуюсь слегка, если ненароком задумаюсь о проблеме, но точно не стану несчастным. В конце концов, я даже не знаю, чем ещё могу себя занять, если не буду ходить в школу.

Кроме неё у меня ничего не было.

Поэтому то, что я старшеклассник.

И что я посещаю место под названием «школа».

Говорило о том, что я так и остался самим собой.

В частности всему виной, если это, конечно, стоит упоминания, являлись весенние каникулы прямо перед началом моего третьего года обучения в старшей школе, на которых я прошёл через ужасные муки.

Я узрел глубины ада и чуть ли не забыл истинного себя; словно чувствовал, будто я больше не старшеклассник, будто я больше никогда не смогу пойти в школу.

Весенние каникулы заставили меня понять, хоть мне того не особо хотелось, что такие избитые фразы, как «быть нормальным — значит быть счастливым» и «обычные деньки лучше всего», всё-таки глаголили истину. Именно поэтому школа была тем самым, что и спасло меня. Но, несмотря на всё это, почему сейчас, в апреле, я направлялся в сторону школы на велосипеде, будто так и надо? Почему я ездил в школу, словно повинуясь какому-то установленному правилу, сидел на уроках, а потом возвращался домой? Странно это всё.

Непонятно.

Пройдя через ад, я должен был наконец познать блаженство повседневности и дорожить каждым её моментом. Но после возвращения из преисподней всё, что у меня осталось, — только я сам.

Как говорится, «опасность миновала, и Бог забыт»* , только для меня, наверное, справедливо будет «опасность миновала, и пережитый мною ад забыт».

Как-то раз я решил посоветоваться у Ханекавы по поводу решения моей проблемы.

Я спросил у неё, являлся ли я деревянным, каменным, равнодушным человеком, не чувствующим и не ценящим благ и достоинств повседневной жизни. И когда всё же задал вопрос, она мне ответила.

Со спокойной учтивой улыбкой, которая всегда заставляла меня задуматься, правда ли ей известно всё на свете, она сказала:

— Ну, что это за вопрос, Арараги-кун. Повседневная жизнь является чем-то, что просто «есть». Нельзя в обычном «есть» чувствовать «блага» и «достоинства». Нет ничего такого в том, чтобы всего-навсего идти вперёд по проложенному пути.

002

— Что? Камень?

— Да. Камень.

— Под камнем… ты имеешь в виду такой, который можно увидеть где угодно на улице? Или что-то вроде драгоценности?

— Нет, знаешь, он точно не может быть драгоценным.

Пусть даже ты говоришь, что такого быть не может, я, как так и не уловивший до конца суть разговора, попросту не мог знать, что возможно, а что — нет.

Ситуация была, так сказать, совершенно непонятна.

Но я не хотел, чтобы она оставалась неясной, так как мне не нравилось, когда переворачивают с ног на голову. Поэтому я решил исправить положение дел поэтапно. Так ведь, в конце концов, поступают, чтобы привести вещи в порядок.

Сегодня было одиннадцатое апреля, мы сидели в классе после занятий. В нём не было никого, кроме нас двоих, решивших обсудить предстоящее на следующей неделе собрание класса. Причина, по которой именно мы с Ханекавой проводили совещание, кроется в том, что она являлась старостой класса, а я — её заместителем. Ну, изначально главные из каждой подгруппы или другие их представители также должны были участвовать, но у всех появились важные дела, поэтому больше никто не пришёл.

История с важными делами наверняка полная ложь. Конечно, вся их безучастность и ощущение надёжности исходили от мысли, что «по большому счёту всё будет хорошо, если оставить это на Ханекаву». Тем самым они сравняли совершенство Ханекавы с чем-то преступным. Даже тяжким.

Будучи столь совершенной, из-за чего она не обращала внимание на таких обременительных людей, как я, она, сама того не осознавая, портила всех вокруг. Ну, сложившаяся ситуация принесла мне только радость, так как я смог пообщаться с Ханекавой наедине.

Нет, это вовсе не значит, что остальные были эгоистами, просто старшая школа Наоэцу подготавливала учеников к поступлению в университет, и почти все учащиеся выпускных классов готовились к вступительным экзаменам. Витающее в воздухе напряжение не очень подходило для классного собрания, и такому балбесу, как мне, лишённая непринуждённости атмосфера доставляла одни неудобства.

Иными словами, я был счастлив не столько возможности побыть наедине с Ханекавой, сколько тому, что смог избежать встречи со всеми этими напряжёнными учениками. А сама Ханекава, способная с лёгкостью получить высший балл за экзамен по любому предмету, даже если сдавать ей пришлось бы завтра, была попросту безразличной к этому напряжению.

С точки зрения безразличия, я, полностью незаинтересованный во вступительных экзаменах и неуверенный даже в возможности успешного окончания школы, был также равнодушен к этому напряжению. Поэтому на деле мы с Ханекавой лучше всех подходили для проведения этого совещания.

Также от природы я был человеком докучным, из-за чего наверняка пошёл бы домой, имей хоть какие-нибудь важные дела, но сегодня, к сожалению, я располагал свободным временем. И его у меня было хоть отбавляй. Потому вместо того, чтобы в очередной раз дома затеять ссору с сёстрами, я решил, что будет куда лучше пообщаться с Ханекавой на злобу дня.

Итак, во время совещания.

Если точнее, то во время беседы, начавшейся после завершения обсуждения вопроса повестки дня.

— Камень, — сказала она.

Ханекава сама подняла эту тему.

— Ну, тот камень…

— Так, ну и что же там с камнем? М-м?

Камень.

Или она имела в виду стремление* ?

Она хотела сказать что-то вроде «Арараги-кун — слабохарактерный»? Но не думаю, что Ханекава внезапно собралась критиковать мой образ жизни. Вплоть до этого момента совещание проходило гладко.

— Хотя не то чтобы камень… Н-да, — сказала Ханекава.

По какой-то причине она выражалась пространно, что необычно для неё. Нет, она словно бы ещё не решила для себя, как «это» описать.

Она сомневалась.

Сомневалась в своей оценке, или же дело было в другом.

Сейчас не время решать, чем же «это» являлось, равно как и не время называть «это» чем-нибудь вообще, так что она не осмеливалась решить.

И поэтому пространно называла это камнем.

Так мне казалось.

— Ну, если и давать какое-то название, то каменная статуя подойдёт, наверно?

— Каменная статуя?

— Нет, это, в общем-то, не каменная статуя.

— …

— Если уж говорить начистоту… Хм-м, ладно…

«Хе-хе-хе», — Ханекава заулыбалась.

Выглядело очень мило, но меня не покидало чувство, что она специально заставила себя улыбаться, чтобы замять эту тему. Я вовсе не хотел её прерывать, но всё же меня заинтересовал тот «камень (или каменная статуя)».

— Слушай, Ханекава. Что за камень-то?

— А, не волнуйся. Нехорошо спрашивать других, когда сам до конца не понимаешь, правильно?

— Ничего себе поговорка!

Если чего-то не понимаешь, спроси другого.

Разве тебе не знакома поговорка «лучше спросить, как пройти, чем сбиваться с пути»* ?.. Нет, не существует такого изречения, которого не знает Ханекава.

— Просто, ну, я подумала, это же и есть занятие Ошино-сана — коллекционировать такие истории, да?

— Такие истории?

— Городские легенды, уличные сплетни и пустые толки, передаваемые из уст в уста…

Ханекава перечисляла так, будто загибала пальцы.

— Поэтому я подумала, раз такое дело, то история о семи чудесах нашей школы может быть одной из таких.

— Семи чудесах? Что?

— Нет-нет, на самом деле она не относится к семи чудесам. Просто, смотри, место, которое мы называем школой, может оказаться настоящей сокровищницей с историями о призраках, правда? Возможно, раньше здесь было кладбище, или во время войны на местность произвели воздушный налёт, что-то вроде…

— А? У старшей школы Наоэцу такое прошлое?

— Вовсе нет.

Да что такое.

Ну, сам я ничего не знал об истории нашей школы. И если так подумать, то опасно вообще говорить о незнании происхождения школы, в которую ходишь. То есть я, получается, хожу в место, о котором не знаю, с чувствами, которых не знаю.

Будто так и надо.

Слишком… много того, о чём я не знаю.

— Ха… Интересно, может ли моя несерьёзность по отношению к школе быть первой из семи чудес…

— Ну уж нет, это совсем не круто.

Ханекава заткнула меня.

Радости от этого особо не прибавилось.

Может, шутка не дошла? Но, несмотря на всю серьёзность Ханекавы, она не из тех, кто не обладает чувством юмора, так что вывод прост — шутка оказалась несмешной, что в свою очередь меня больше шокировало, чем огорчило.

Да даже если закрыть на это глаза, то какому парню понравится, когда девушка говорит, что он не крут?

— Твоё отношение ещё не дотягивает до несерьёзности, да и к тому же было бы странно ему оказаться на первом месте в списке, верно?

Она настойчиво указывала на недостатки в моей шутке.

Поучала меня вместо того, чтобы заткнуть.

Мне симпатизировала её позиция «если мне нужно поправить кого-то, желательно сделать это на совесть», но я не хотел, чтобы её применяли по отношению ко мне.

Не то чтобы не хотел или был совершенно против… Ну, не нравилось мне такое.

Да и не столько в неприязни дело, сколько в том, что после её замечаний у меня опускались руки.

— Также сами здания выглядят довольно новыми, непохожими на старые довоенные школьные постройки.

Написано ли вообще в наших школьных брошюрах, в каком году основали школу? Если и да, я не могу вспомнить… Не говоря уже о том, что меня эти цифры никогда не интересовали.

— Может, раньше здесь и была какая-нибудь другая школа, но история старшей школы Наоэцу насчитывает только восемнадцать лет. В этом году ей столько исполнилось. Такой же возраст, как у нас.

— Хех… А я думал…

«А я думал, она новее», — вот что я хотел сказать, но если принять во внимание, что школе столько же лет, сколько нам с Ханекавой, то на самом деле она, может, не такая уж и старая.

Но правда, вот так Ханекава!

В отличие от меня, она должным образом изучила историю и происхождение посещаемой ею школы. Наверное, во время вступительных экзаменов после окончания средней школы она решила в подробностях разузнать о той старшей, в которую собиралась пойти.

Нет, вполне возможно, что у Ханекавы даже до экзаменов были какие-то общие знания о ней. Так или иначе, в средней школе такую ученицу не жаловали.

— Хм-м? Что? Что ты думал?

— Ну… Я думал, ты больше расскажешь, а то словно оборвала.

— А-ха-ха. Может и так. Но школа действительно не настолько старая, чтобы здесь могли возникнуть какие-нибудь семь чудес. Кажется, у нас даже нет легенд об учениках, погибших при несчастных случаях, или чего-нибудь подобного.

— Кажется, нет…

Это.

Это очень, как бы выразиться… Жизнь и смерть человека. Во время вступительных экзаменов не о таких вещах пытаются разузнать, да и не могут подобные знания быть частью общих.

Думаю, такого рода информацию не достать, не изучив внимательно всю восемнадцатилетнюю историю школы.

— Как бы мне лучше выразиться. Истории о призраках, кажущиеся стереотипными историями про них, и всякое такое в старшей школе Наоэцу не водится. Это я и хотела сказать.

— Хм… Ну, я тоже не слышал ничего особенного.

Тем более, что в моём случае я с самого начала решил абстрагироваться ото всех слухов, витающих среди учеников.

Тот-то и тот-то встречаются с той-то и той-то, или тот-то и тот-то подрались с тем-то и тем-то — о таких злободневных темах я просто и думать не хотел.

Не то чтобы я поставил себе целью сопротивляться современному и богатому информацией миру, я просто не собирался изображать из себя человека осведомлённого и разбирающегося. Это уж точно. Моя позиция заключалась в том, что я стремился жить в изоляции от новостей.

Хотя с другой стороны всё сложилось так, что я сблизился с Ханекавой, которая «знала всё». Поэтому можно сказать, что я вёл себя крайне безответственно по отношению к своей жизненной позиции.

— Эм-м... А о чём вообще разговор? Прости, Ханекава. Мы тут довольно долго уже болтаем о пустяках, так что я потерял нить беседы…

— А? Ну же, Арараги-кун, я ведь уже сказала. Камень…

— Вот насчёт этого камня я так ничего и не понял! Пожалуйста, объясни мне всё как следует.

— Этим я и занимаюсь, разве нет? — сказала Ханекава, хлопая на меня глазами.

Ну, Ханекава, конечно же, не собиралась запутывать. Она пыталась объяснить всё поэтапно, и я уверен, что если бы кто-либо другой её слушал, он смог бы с лёгкостью вникнуть в пояснения.

Но для меня, к сожалению, всё это выглядело бессвязным бормотанием. Во время диалога лучше сопоставлять себя с собеседником и соответствовать его уровню. В её случае с высокого спуститься на низкий, конечно же.

Просто скажи мне хотя бы, говоришь ли ты о камне или о какой-то страшной истории.

— М-м. Эм, ну, я говорю о… — приняв мои требования, Ханекава сказала с озадаченным видом, — страшной истории о камне?

— ?..

Лестнице из камня* ?

003

Нет, это не лестница из камня.

В таком случае Ханекава с самого начала сказала бы «каменная лестница»* , не вела бы себя нарочито и не ходила бы вокруг да около во время беседы.

Страшная история о камне.

Вот о чём она говорила.

Тем не менее, хотя она назвала это страшной историей о камне, разговор с мёртвой точки не сдвинулся, потому что я, впрочем, как и всегда, так ничего и не понял.

И всё же.

— А-а…

И всё же вскоре после того, как мы заперли класс, и Ханекава отвела меня на задний двор старшей школы Наоэцу, дело сдвинулось с мёртвой точки.

Сейчас я подразумеваю мыслительный процесс в своей голове. А так-то на самом деле с места ничего не сдвинулось.

Сама ситуация была неподвижна, словно камень.

Ханекава без объяснений отвела меня на задний двор, и на мгновение мне стало интересно, приведёт ли она меня к мусорным бакам за двором. Однако на его территории нашим конечным пунктом стала цветочная клумба.

Нет.

Она привела меня к камню… лежавшему в цветочной клумбе.

И он, будучи камнем, ясное дело, не двигался.

— Ясно. Но знаешь… Я бы не назвал это «камнем» или «каменной статуей»… Нет…

Теперь понятно, почему Ханекава ограничилась таким пространным описанием. На заднем дворе в цветочной клумбе, которую я бы даже назвал загадочной цветочной клумбой, потому что понятия не имел, кто за ней присматривал, лежал камень.

Камень.

С натяжкой его можно было бы назвать и каменной статуей. Но это ведь я вынудил Ханекаву сделать невозможное и дать такое описание, так что здесь действительно нужна была натяжка, потому что сам он не выглядел как «статуя».

Неуклюже плюхнутый камень.

Сам по себе это был обычный камень, но я понимал, почему она намеренно, или почему что-то вынудило её описать камень «каменной статуей».

Потому что его поставили в миниатюрное святилище. И более того, ему даже бережно делали подношения.

— …

Нет, слово «бережно» будет небольшим преувеличением. В том, как делали подношения, и в том, как святилище было построено, чувствовалась небрежность, что довольно далеко от бережности. То есть работа выглядела по-детски неумелой. С точки зрения церемониального этикета похоже, что надлежащим процедурам вовсе не следовали. Всё выглядело как детская поделка, как сделанный ребёнком домик для игры в дочки-матери.

— Кажется, святилище сломается, стоит только его пнуть…

— Пнуть святилище… Что за неслыханная идея, Арараги-кун…

Ханекава сказала, что меня настигнет кара небесная.

Ну, как она и говорила… В связи с событиями, произошедшими на весенних каникулах, мои мысли и вправду стали с примесью жестокости.

Но наказали бы меня или нет, обожествлённый камень был прямо внутри построенного из досок и гвоздей святилища, которое на самом деле могло легко сломаться от моего пинка. Поэтому сама мысль о том, чтобы его пнуть, оказалась весьма неудачной.

Вполне возможно, что я мог бы переломать себе кости.

Камень был не настолько большим, чтобы назвать его валуном, равно как он не был и галькой, которую лёгким ударом ноги можно отправить в полёт.

Так как рулетку я с собой не ношу, то и точных размеров сказать не в силах. Поэтому на глаз он был примерно как мяч для регби.

Очень грубый на вид мяч для регби. Вдобавок к этому ещё и грязный. Судя по его размерам, могу себе представить, что такой девушке, как Ханекаве, будет тяжеловато его поднимать. Возможно, даже парень вроде меня не сможет его поднять, но я и пробовать не хочу.

Не хочу позориться перед Ханекавой.

Я был тщеславным старшеклассником.

— Ханекава, ты об этом камне говорила?

— Да, о нём.

— Эм…

Ханекава кивнула, и разговор прекратился. Сейчас его продолжение зависело от меня, так что какой бы вопрос лучше всего задать?

— Это ты сделала подношения, Ханекава?

— Нет конечно. Я не приношу с собой в школу конфеты.

— И то верно…

Думаю, я увёл разговор не в то русло.

Мы с ней были на одной волне и в то же время не были.

Но хорошо, а что же о конфетах, возложенных на такой же, как и само святилище, топорно сделанный деревянный алтарь? И дело вовсе не в том, носит она их в школу или нет, а в том, что делать подношения вообще не в характере Ханекавы.

Она создавала впечатление такого человека, который ест чуть более изысканную пищу. Но похоже, что Ханекава ведёт образ жизни, подразумевающий высокое потребление сахара, так что от сладкого, видимо, тоже не отказывается.

— Вернёмся к тому, о чём я говорила раньше. Как же там… Смотри, во время весенних каникул Ошино-сан очень сильно помог нам, правда? И мне стало интересно, нет ли для меня какой-нибудь возможности его отблагодарить.

— Отблагодарить…

Нет.

На весенних каникулах Ошино выручил не «нас», а меня одного, и при этом ещё потребовал особую плату (в размере пяти миллионов иен). Поэтому, учитывая обстоятельства, у Ханекавы не было причин думать о том, как найти возможность, чтобы его отблагодарить.

Если уж на то пошло, тогда единственным человеком, которому следует думать о выказывании благодарности, должен быть никто иной, как я, причём благодарить саму Ханекаву. Хотя не сказать, что я никогда об этом не думал, потому что именно по этой причине и смирился с неподходящей мне ролью заместителя старосты… Но являлось ли то обстоятельство, что я составлял компанию Ханекаве, всё ещё продолжая стоять на заднем дворе школы, результатом желания «сделать что-нибудь» ей на пользу?

Я ощущал пустоту внутри себя, когда думал в таком ключе.

Даже не подразумевая, о чём я размышлял (хотя она может знать даже об этом), Ханекава продолжила разговор:

— Ошино-сан ведь коллекционирует истории о странностях, да? Это же и есть его род занятий… его работа, правильно?

— Работа? Этот мужик вообще работает? Кстати, я припоминаю, как он говорил, что коллекционирует истории о странностях и чём-то подобном… Но, если уж мы начали об этом, разве его занятие не походит больше на хобби?

Я не мог представить его, например, пишущим книгу или выступающим на научно-практической конференции, или делающим что-либо, требующее от него ясного взора в будущее. Тем более что у него не было постоянного дома. Как-никак, изо дня в день он жил в сплошном непостоянстве…

— Коллекционирование историй о странностях вообще не приносит никакой прибыли. И нисколько не помогает экономике страны.

— Работа не подразумевает зарабатывание денег, Арараги-кун.

— …

Тяжеловесное заявление.

Разве старшеклассница способна так уверенно говорить о подобных вещах? Но с другой стороны, она могла сказать это именно потому, что являлась старшеклассницей. Я удивился, что Ханекава уже может сделать такой вывод, хотя сама ещё ни разу не работала.

— Вернёмся к моему вопросу. Итак. Скажем, мне стало интересно. Если бы в старшей школе Наоэцу водились семь чудес или нечто вроде «школьных страшилок», стоило бы рассказывать о них Ошино-сану? Сошло бы это за выражение благодарности?

— Думаешь, это правда сойдёт… за выражение благодарности? Знаешь, совсем не хочется портить тебе настроение… Разве Ошино не собирает истории о странностях по-серьёзнее? О вампирах, например…

— Было бы упущением говорить, что «школьные страшилки» несерьёзны. К тому же с точки зрения популярности «школьные страшилки» венчают все истории о странностях. Может, не так уж и много людей знают о Хихикающей женщине*, но всем известно о Туалетной Ханако-сан*, правда же?

— Ну… Если шкалой барометра странностей является их общеизвестность, то важным фактором будет высокая степень популярности…

Это уже походило на культурный парадокс.

Если странность станет слишком популярной, тогда её могут обозвать безвкусной и низкопробной… Она отдалится от так называемого возвышенного.

— Из-за общеизвестности их можно связать с городскими легендами или уличными сплетнями… Здесь-то, наверное, и встаёт проблема. Если принимать во внимание популярность… Когда все прекрасно знают о чём-то, пропадает смысл распускать сплетни.

— Неужто ты думаешь, что Ошино-сан ищет нечто возвышенное? Всё-таки сплетни, как мне кажется, часть поп-культуры.

— Хм. Может быть. Не знаю, как там на самом деле. Ни в коем случае не хочу показаться неуважительным по отношению к твоим чувствам, но если ты придёшь к нему со «школьными страшилками», разве он попросту тебя не высмеет?

— Ошино-сан не такой человек.

— …

Лично я думал, что он как раз «такой человек», но Ханекава, по-видимому, считала иначе.

— Нет, я не это имел в виду. Ну, короче говоря, Ханекава, я хочу сказать, что не думаю, будто Ошино действительно ищет для себя всем и так известные «школьные страшилки»… Людям свойственно о таком знать, поэтому и для него они не секрет, не думаешь?

— Вот и я задаюсь вопросом на этот счёт. Есть, конечно, вероятность того, что он знает о них, но «школьные страшилки» видоизменяются от одной школы к другой, и... Взрослому человеку труднее попасть в школу, верно? В общем, взрослому вроде Ошино-сана уже сложнее собрать школьные истории о призраках. Вот о чём я думала.

— Сложнее собрать…

А-а.

Вот в чём дело. Сперва мне, старшекласснику, который само собой посещает школу, показалось, что всё это бессмысленно. Но ведь для человека со стороны, и в особенности для взрослого, школа являлась закрытой зоной, куда сложно пробраться.

Это же относится и к Ошино… О таком взрослом, по внешнему виду которого ясно, что он бездомный и безработный, сразу доложили бы куда надо, ступи он хоть один шаг на школьную территорию.

Если бы ему захотелось разузнать об историях со странностями, обитающими в школе, то пришлось бы подслушивать разговоры учащихся там школьников, но такое поведение уже будет вызывать подозрения.

Вроде бы не существует телевизионных программ с подобной тематикой, поэтому если бы он пришёл с официальным запросом на сбор данных, то его развернули бы прямо у школьных ворот.

— Понятно. Значит ты, Ханекава, собиралась разузнать об этих «школьных страшилках» и затем лично поведать о них ему.

— Говорить, что я поведаю, — как-то грубо*. Я расскажу о них. Однако, как ты и сказал, Арараги-кун, может быть, Ошино-сан в них и не нуждается. Но даже в таком случае разве тебе не хотелось бы сделать как минимум всё, что только в твоих силах?

— Нет, я не настолько активный по жизни.

Вместо того, чтобы желать максимально реализовать всё, что в моих силах, я хочу этого избежать настолько, насколько вообще возможно. По сути, в этом и заключается основополагающий принцип моей жизни.

«Но знаешь», — вздохнула Ханекава с сожалением.

— Я, как уже говорила, покопалась в прошлом старшей школы Наоэцу, в которую мы с тобой ходим, и не могу сказать, что она имеет глубокую историю. Так что кроме страшилок возникнуть здесь нечему. Эх, так и думала, что промажу.

Для Ханекавы было в порядке вещей сказать что-нибудь вроде «промазать».

Ханекава, которая «хочет делать всё, что только в её силах», пережила, наверное, бесчисленное множество таких «промахов» за свою жизнь. Ну, всё же я считал, что то, что она не теряет надежды, продолжая натыкаться на «промахи» вперемешку с «успехами», — полная чепуха.

Кажется, Ошино уже говорил что-то об этом. Что же он тогда сказал?

— И всё же мне удалось обнаружить кое-что интересное. Но я бы не сказала, что сочла это интересным. Мне почему-то захотелось, чтобы это оказалось интересным.

— ?.. Ты об этом камне? Камне… или каменной статуе, — сказал я, посмотрев на него снова.

Я видел в нём только обычный камень. Но из-за расставленных подле святилища подношений возникало чувство, будто он — «благодать» или нечто вроде чудотворного камня.

В нём даже можно было разглядеть статую, намеренно слепленную в такую форму.

А, кстати говоря… Что касается чудес, то я, в общем-то, не эксперт в таких вопросах, и немного глупо такое говорить, но ведь есть же истории о «камнях силы», защищающих человека, когда они на нём, да?

Хотя истории о «камнях силы», «местах силы» и прочем на самом деле, наверное, тоже относятся к историям о странностях, но уже с совершенно другой сутью.

— М-м… да. О нём.

— Другими словами, ты исследовала множество разных вещей и среди них нашла этот загадочный камень в центре цветочной клумбы на заднем дворе, но когда попыталась разузнать о нём поподробнее, то ничего не смогла найти, так получается?

Пока что я пытался упорядочить у себя в голове всю полученную на данный момент информацию. Приводить в порядок — не моя сильная сторона, однако я ненавидел путаницу и неразбериху, и мне в привычку захотелось сделать доходчивое разъяснение. Хоть я и знал, что доходчивость не стоит в одном ряду с обретением истины.

Способность Ханекавы обрабатывать информацию превосходила мою на десятки, если не на сотни, поэтому она, похоже, общалась со мной с мыслями, что хаотичная ситуация «уже разрешена».

— Нет, не так, — она спокойно и без труда отвергла моё обобщение.

Мне стало интересно, был ли у неё в комнате беспорядок. Дело не в самой Ханекаве, просто, ну, у гениев может быть небольшой комнатный бардак.

Но это уже предрассудки…

— Во-первых, мне уже давно известно, что здесь находится этот камень.

— Всё-то ты знаешь, да?

— Я не знаю всего, а только то, что знаю, — ответила Ханекава без промедления и затем продолжила: — Но раньше здесь всё было по-другому.

— Раньше было по-другому?

— На первом году обучения в нашей школе… то есть когда я только поступила сюда, так? Я пыталась изучить саму школу.

— И зачем ты это делала?..

— Ну, разве не захочется узнать, что представляет собой школа, где тебе надо провести три года своей жизни? Можешь называть меня любопытной.

— Не любопытной, а…

Я бы назвал не любопытной, а чудаковатой.

Поведение лучшей ученицы школы было полно загадок. Вот точно, она ещё во время вступительных экзаменов в подробностях разузнала о старшей школе Наоэцу, так что если подумать, своим причудливым гением ей удалось переступить границы моего воображения.

Но в любом случае сейчас не то время и не то место, чтобы говорить о таких вещах.

— Короче говоря, около двух лет назад твоё расследование… То есть когда ты исследовала школу, в этой цветочной клумбе камня не было?

— Нет-нет, послушай, камень был. Я чуть не споткнулась об него, так что хорошенько запомнила.

— Споткнулась? А? Ты что, спотыкаешься о предметы?

— Ты меня кем считаешь, Арараги-кун?..

Она посмотрела на меня с явным…

Сердитым взглядом.

На самом деле ей очень не нравилось, когда к ней относились как к одной из лучших учениц или как к супердевушке.

— Знаешь, я тоже могу чуть ли не споткнуться о предмет.

— Да?.. Неожиданно.

Ну, на самом деле можно сказать, что её угораздило споткнуться о камешек в лице меня и попасть во всякого рода неприятности во время весенних каникул, так что я не мог назвать её совершенством.

Однако она сказала «чуть», на что важно обратить внимание, так как это означает, что на самом деле она не споткнулась.

— Тогда в чём проблема, если он тут был?

— Так ведь я тебе не об этом говорю. Камень-то здесь был, но вот святилище — нет.

— ?..

— Не было ни подношений, ни алтаря.

«Другими словами, кто-то», — сказала Ханекава.

— Кто-то за эти два года украсил место вокруг камня, похожего на каменную статую. Можно даже сказать, что из него сделали реликвию.

— ...

004

Тем поздним вечером…

Я направился к заброшенному зданию.

К руинам школы интенсивной подготовки, закрытой несколько лет назад. Большой же у них размах – школа занимала целиком всё здание. Однако она не смогла соперничать со всесжигающей агрессией одной известной подготовительной школы, вклинившейся в район перед станцией. До меня доходили разные слухи, что им, например, пришлось ретироваться или, как говорят, сбежать под покровом ночи. Хотя правды я так или иначе не знал.

Ну.

Интересно всё-таки, что же у них случилось.

Вот так размышляя я и шёл из старшей школы, об истории которой мало что знал, к заброшенному зданию, об истории которого мало что знал. Я следовал по пути, так и оставшимся для меня неизвестным, не ощущая опасности, чему я неприятно удивился.

Однако я не Ханекава Цубаса, и меня не настолько сильно съедало любопытство, чтобы начать искать информацию.

— Йо, Арараги-кун… Я тебя ждал, — сказал Ошино.

Специалист по имени Ошино Меме поприветствовал меня своей неизменной и насмешливо-невинной репликой в классной комнате на четвёртом этаже.

В углу помещения сидела маленькая девочка с волосами цвета золота, но её описание я пропущу до следующего раза.

Я рассказал Ошино о ситуации. Правда немного приукрасив рассказ, придав ему побольше драматизма.

— Хм. Камень, да? — сказал Ошино… Сказал этот мужик в гавайской рубашке. — Знаешь, камни с лёгкостью становятся предметами религиозного поклонения. Но несмотря на то, что камни силы, о которых ты говоришь, Арараги-кун, отличаются по своей сути, их, на мой взгляд, тоже можно сюда отнести.

— Хм-м… Когда говорят, что в драгоценных камнях содержится магическая сила — это из той же оперы?

— Ну, в наши дни в современном обществе люди завороженно смотрят на драгоценности больше из-за их стоимости, чем из-за внешнего вида.

Ошино слегка рассмеялся.

Он словно дурачился. Честно говоря, такие люди мне не нравились.

Но Ошино Меме ни в коем случае не был каким-то дурачащимся мужиком. Он спас мои жизнь, достоинство и человечность.

Хотя и оставлял впечатление человека, повсюду бьющего баклуши.

— Ты сказал, что тот камень был величиной с мяч для регби, так? И в каком положении этот мяч для регби поместили в святилище?

— В каком положении?

— В вертикальном? В горизонтальном? Мяч для регби можно поставить в двух положениях, верно?

— А-а…

Мне показалось, что его вопросы касались лишь каких-то незначительных деталей, но раз уж я пришёл вместо Ханекавы, которая основательно рассказала бы даже о таких пустяках, то ошибался тут, пожалуй, именно я.

Как я и думал, лучше бы Ханекава пришла сюда собственной персоной, хотя в этом не было такой уж большой необходимости. И здравый смысл подсказывал мне, что поздним вечером юных девушек не стоит куда-либо водить.

— Мне вспоминается Дзидзо* … Если принять во внимание святилище, то возможно, что вся композиция подражает часовенке с изваянием Дзидзо… Не помнишь, как там было? Дзидзо вроде буддийский бог, да?

— Для человека вроде тебя, Арараги-кун, ты многое знаешь.

— Не говори так.

И не говори об этом так естественно.

Но что же, не могу отрицать, что я совершенно случайно обладал этими знаниями. Более того, здесь они и заканчивались. Даже не знаю, богом чего именно является Дзидзо в буддизме.

— Эм… Это бог, оберегающий дороги? А, раньше я слышал о шести Дзидзо… Хм? О, есть же сказка «Дзидзо и плетёные шляпы»*...

Кажется, чем больше я говорил, тем яснее становилась истинная природа моих знаний.

— Ха-ха. В Японии Дзидзо стал отождествляться с Досодзином*, и бывает даже так, что они стоят вместе. Что ж, всё-таки странно, что одна из статуй находится в цветочной клумбе.

Удивительно, Ошино не стал высмеивать свойственную мне суетливость, а скорее продолжал мою мысль.

— Каменная статуя, — сказал он. — Когда ты называешь его каменной статуей, то подразумеваешь, что камень на самом деле так выглядит? В том смысле, что у него не просто округлая форма, а именно высеченная, или ему придали человеческие черты…

— Ну, как сказать… Честно говоря, это предвзятое мнение, навязанное Ханекавой, но если ты меня спросишь, вижу ли я в нём каменную статую, я скажу, что действительно её вижу, но… Но, например, если бы я, отбросив все предубеждения, случайно проходил мимо цветочной клумбы и увидел тот камень, то, наверное, подумал бы о нём как о простом неотёсанном камне.

— Хех.

— Нет, не так, — я отрицательно покачал головой, увидев раздражавшую меня улыбку Ошино. — Может, я неправильно сказал. Если бы я случайно проходил мимо той цветочной клумбы, до этого ничего о ней не слышав, и увидел камень, огороженный деревянным святилищем со специально для него построенным алтарём, тогда, наверное, подумал бы, что камень тот определённо высечен так, чтобы походить на статую.

— Феномен симулякра.

— Что?

— Когда человек видит нечто похожее на лицо, то кроме лица он в нём больше ничего не увидит. Как если в пятне на стене или в какой-нибудь грязи можно заметить очертания человека. Наверно, можно провести сравнение со стародавними временами, когда люди верили, будто видели призраков, но на самом деле это были блуждающие огоньки?

— Призраков… Хочешь сказать, что странности и истории о них подходят под этот, как его там, феномен?

— Нет-нет, это совершенно разные вещи. Об этом позже, Арараги-кун. Но пока что, даже если ты назвал тот камень статуей, это ещё не значит, что его высекли. Ведь вполне возможно, что он естественным образом подвергся размыву от дождя или выветриванию и оказался такой формы, верно?

— Эрозия, да?

— Ну, как думаешь? В таком случае неукрашенный камень, два года назад увиденный твоей миленькой подружкой… не изменился ли он внешне за это время?

— Она сказала, что не изменился.

Во-первых, обычный человек даже не запомнит форму камня, о который он чуть ли не споткнулся, не говоря уже о самом камне. Но Ханекава Цубаса не была обычным человеком. Она сказала, что форма камня, похожего на мяч для регби, за два года не изменилась, хотя, может быть, цвет его стал немного другим.

Иными словами, в течение этих двух лет с камнем никаких изменений не произошло, если опустить тот факт, что кто-то украсил место вокруг него.

— Хм. И каково же мнение Старосты-чан?

— Мнение…

Ошино звал Ханекаву «Староста-чан».

Это прозвище наверняка не пришлось бы ей по душе, поскольку она ненавидела, когда к ней относились как к одной из лучших учениц, но, так как оно исходило от Ошино, она, скорее всего, промолчала бы и не стала жаловаться.

Между прочим, как-то раз я в шутку назвал её «Староста-чан», но она так сильно разозлилась, что порядком меня испугала. Я думал, что уже не смогу оправиться.

— Ханекава, ну, она же видела камень ещё до того, как украсили место вокруг него, и в то время наверняка думала, что это обычный камень. Но на этот раз, Ошино, она отправилась исследовать школу, чтобы отблагодарить тебя, и поняла, что за эти два года с ранее увиденным ею камнем произошли изменения. Ей показалось, что в этом кроется нечто жуткое… Ну, как-то так.

— Жуткое… Вот как, — Ошино повторил за мной. — Ну, если она сочла камень совершенно обычным, а затем увидела, что его обожествили, поставив в святилище, тогда всё это можно посчитать жутким. Но надо же! Староста-чан нашла что-то жутким! Ха-ха, никогда бы не подумал.

— Ничего смешного.

Может, такое впечатление сложилось из-за манеры изложения Ханекавы. Но, как бы выразиться, то, что в стенах школы зародилась загадочная религия, и правда жутко, такое трудно не заметить.

Даже я, не чувствующий никакой принадлежности к школе, так считал.

— Что ж… Сперва я хотел бы узнать, откуда берутся сладости для подношений, но что касается Старосты-чан… До того, как к тебе обратиться, она ведь всё уже сделала, верно?

— …

Как обычно, он говорил так, словно видел всё насквозь.

Меня раздражало, что Ошино говорил о Ханекаве как о той, о ком многое знает… Странное ощущение. Казалось, будто они давно знакомы, хотя и встретились впервые совсем недавно. Я же, в конце концов, знаком с ней лишь на пару дней дольше него.

И я вообще ничего не знал о Ханекаве.

— Да. Она посмотрела изготовителя, рассчитала время продажи с помощью даты истечения срока годности, установила магазин, где были куплены сладости, и выявила школьников, которые могли их купить.

— Из неё вышел отличный детектив. А она не занималась прослушкой?

— Нет, не думаю, что она заходила так далеко.

— Тебе не кажется, что она уже далеко зашла?

— Это другое. Расследование показало, что подношения делал не один человек. Дешёвые сладости приносило и оставляло у святилища неопределённое количество людей. Как только Ханекава узнала об этом, то больше в расследовании не продвигалась, потому что, видимо, решила, что действовать тайком больше не получится.

— …

— Ну, в общем, я подумал, что тебе приглянется эта история, вот и пришёл её рассказать в благодарность от Ханекавы за спасение.

Я решил не теряя времени резюмировать то, о чём мне нужно было сказать. Ну, не уверен, получилось ли у меня сказать кратко или нет, но вообще я пришёл к Ошино не для того, чтобы консультироваться насчёт загадочного камня, найденного в школе, а чтобы любезно поделиться информацией по поводу произошедшего там странного события.

И если я не буду акцентировать на этом внимание, то вполне возможно, что уже имеющийся у меня долг вырастет ещё больше. Ну, я до сих пор не заплатил и доброй половины из моих пяти миллионов, так что даже если бы долг увеличился, мне, думаю, было бы всё равно.

Стоит долгу перевалить за определённый порог, и должник уже не отчается сильнее, так как понимает, что всё равно его не выплатит, отчего и перестаёт сопротивляться увеличению суммы. Неожиданно для себя, возможно, я сейчас сам стоял у этой черты… или так мне казалось, но, если честно, я не хотел принимать на себя увеличение долговых обязательств.

И, так как мне было тяжело отважиться и взять на себя плату за консультацию, я не мог поступить иначе, кроме как частично, вернее, полностью отдаться ему на милость.

— Ха-ха, — он притворно засмеялся, будто бы прочитал мои намерения.

Ханекава упомянула об истории с ёкаем, Хихикающей женщине, отчего я невольно задумался, похож ли смех Ошино на смех того существа.

— Ч-что? — я изобразил смущение.

Нет, если он на самом деле видел меня насквозь, то понял бы, что я и правда был смущён.

— К-как я и думал, специалисту твоего размаха неинтересны школьные страшилки, да? Конечно, ты бы лучше предпочёл утончённую историю, основанную на литературном произведении, верно?

— Нет-нет, Староста-чан поняла всё правильно. Даже у области специализации такого разностороннего человека, как я, есть сильные и слабые стороны. Трудно собирать истории в закрытых местах по типу школ. Так что я благодарен за это предложение.

— П-правда?

— Но видишь ли, Арараги-кун. Это услуга от Старосты-чан, а не от тебя, поэтому твой долг нисколько не уменьшится только от одного этого дела, поэтому я всё так же жду, когда ты его выплатишь.

— …

Ладно.

Мне будет достаточно и того, если мой долг не вырастет. Не то чтобы я не ожидал такого, но стоило попытаться.

— Сие с трудом можно назвать историей о странностях, но… Ха-ха, всё же эта история хорошая. Я как следует запишу её.

— Ошино… Я хотел спросить у тебя, просто так, для справки. В конце, когда ты закончишь собирать «истории», что ты собираешься делать со своей коллекцией?

— Хм?

— Эм… Ну, будешь ли ты писать о них книгу или выступать на научно-практической конференции… Есть ли у тебя такие планы?

Я не нуждался в подтверждении своих размышлений, когда говорил с Ханекавой после занятий, но так как у меня подвернулся шанс, то решил спросить.

Настолько мне было интересно узнать.

Другими словами, собирал ли этот человек, или лучше сказать мой благодетель, такие истории, потому что это его профессия, или же на самом деле он безработный и просто называет работой своё хобби?..

— Ха-ха. Я не какой-то там авторитет в науке о странностях и не занимаюсь чем-то настолько внушительным. Ну, коллекционируемые мной истории я продаю людям, которым они нужны.

— Продаёшь? И что, есть покупатели? На такой товар, как истории о призраках.

— Понятно, почему ты так говоришь. Ты и сам являлся главным героем одной из таких историй.

— Кстати, а за сколько ты их продаёшь?

— Ха-ха. Уж не лучше ли покупателю назвать продавцу цену?

— …

Ну, после такого мне ничего не оставалось, кроме как отступить, однако я подумал, что брать деньги за консультацию и решение вопросов, а затем продавать эти истории о странностях кому-то ещё… как бы сказать, заманчивая профессия.

Я мог бы извлечь из этого выгоду.

Обычному человеку это, конечно, не покажется настолько заманчивым… Но ладно, для меня достаточно знать, что коллекционирование приносит Ошино прибыль.

— А кто-нибудь захотел бы купить эту историю?

— Надо подумать. Тот человек хочет всё. Но в последнее время он, похоже, делает то, в чём сам не разбирается, поэтому правильно будет держаться от него подальше. Ну, думаю, ему я продать не могу.

Ошино, кажется, начал разрабатывать план, как заработать денег с моей истории. Мне же подумалось, что он слишком спешит. Будто уже начал делить шкуру неубитого медведя.

В истории о странном камне, обожествлённом в школьной цветочной клумбе, не было ничего заманчивого. Из этого в буквальном смысле не вышло хорошей истории.

Наверное, специалистом его делало то, что он смог как-то найти объяснение произошедшему.

— Ну, так что думаешь, Ошино?

— Хм? В смысле, что думаю?

— Ну, мне неудобно повторять вопрос, но… Что ты думаешь об этом случае как специалист?

Я повторил вопрос, по порядку задав непонятные мне вещи:

— Что такого должно было произойти с простым камнем за эти два года, чтобы он стал предметом религиозного поклонения группы учеников, число которых неизвестно? И возможно ли, что он превратился в нечто вроде странности?

— Нередко бывает и так, что предметы становятся странностями. Но у странностей от природы всегда есть какая-то основа, откуда они порождаются. Однако…

— Хм?

— Сложно сказать, поклоняются ли ему оттого, что он — странность, или же он стал странностью, потому что ему поклонялись.

— Поклоняются ли ему оттого, что он — странность, или же он стал странностью, потому что ему поклоняются?

Я хотел лишь безропотно повторить за Ошино, но, видимо, не вышло, потому что в ответ я получил:

— Нет, неправильно. Здесь не «или же он стал странностью, потому что ему поклоняются», а «поклоняются ли ему оттого, что он — странность, или же он стал странностью, потому что ему поклонялись».

— ?.. А, ну, есть небольшие отличия в форме выражения, но… Разве стоит специально делать на этом акцент?

— В этом случае — да, — сказал он глубокомысленно, прежде чем продолжить: — Но мне сложновато понять с одного твоего рассказа. Арараги-кун, не нарисуешь мне картинку? — спросил Ошино.

— Э?

— Да. Раз уж ты пришёл сюда прямо из школы, то у тебя найдётся бумага и карандаш, правда ведь?

— Ну, найдётся, но…

Придя сюда, у меня и мысли не было, что меня попросят нарисовать картинку. Хоть он и смутил своей просьбой, но на уступки я всё же могу пойти.

— Честно говоря, в рисовании я не силён. Для тебя это может стать неожиданностью.

— Так ничему и не научился на уроках рисования?

— Наша школа готовит к университету и не ставит сильный акцент на изучении такого предмета, как изобразительное искусство. Более того, предмет этот — один из факультативов, и я себе выбирал не рисование.

— Хм-м… Ну, простой набросок тоже подойдёт.

— Ладно.

Я водил механическим карандашом по страницам вытащенного блокнота. Рисовал по памяти… Не скажу, что у меня выйдет вспомнить что-то, случившееся два года назад, но пусть я и близко не Ханекава, а моя память способна воспроизвести события давностью в несколько часов.

— Что-то вроде этого.

— А-а, бесполезно.

Меня сразу же разнесли.

Если бы я хотел стать художником, то оставил бы свои попытки прямо сейчас.

Что, не мог соврать и хоть чуточку похвалить?

— Не говори, что рисунок бесполезен. Я выложился на максимум, чтобы в точности перенести на бумагу увиденное, слышишь? Может, ты подумал, что линии нарисованы слишком криво, но он на самом деле так выглядел.

— Я не это имел в виду. Мне нужно было, чтобы ты нарисовал не только один камень, а ещё святилище и алтарь.

— Хм? Но…

— Нарисуй.

Я неохотно сделал то, что потребовали с меня без объяснений. Хотя мне не трудно было дорисовать святилище и алтарь. Постройка не такая уж мудрёная.

От святилища было одно только название, потому что как-то иначе описать постройку не представлялось возможным. Вернее, если бы она не была сколоченной гвоздями, я тогда решил бы, что это просто нагромождение досок.

— Хе. Значит так оно и выглядело? Святилище.

— Ага… Но... — сказал я, закончив рисунок.

Мне хотелось показать свою бескорыстную уступчивость путём прорисовки фона, но это было бы излишне.

— Касательно алтаря скажу лишь, что он выглядел как обычный алтарь или, скорее, как маленькая доска чисто для подношений, а вот что касается святилища, пусть оно и небрежно на вид, но у меня складывается такое впечатление, будто само строение пытается чему-то подражать.

— Хе? — среагировал на мои слова Ошино, тщательно исследуя переданный ему блокнот.

— То ли я видел его в каком-то храме… Даже не знаю. Похоже на часовенку с Дзидзо или Досодзином на обочине дороги. Ощущение, будто святилище как таковое напоминает что-то очень знакомое.

— Эй! Сказал бы об этом раньше, раз у тебя в голове крутились такие мысли. Или ты скрывал это, чтобы проверить, как много я знаю? — спросил Ошино с самодовольной улыбкой.

Его голос звучал так, словно он не ругал меня, а потешался.

— Нет, я лишь подсознательно думал об этом и после того, как сделал зарисовку, впервые пришёл к такому выводу. Так что в каком-то смысле…

Я начал было говорить, мол, благодаря тому, что ты сказал мне нарисовать картинку, я об этом и вспомнил, но переволновался и осёкся.

Боялся, что если бы случайно сказал «благодаря тебе», то он потребовал бы с меня плату. Хотя не думаю, что Ошино был скупым скрягой.

Поскольку ранее поднималась тема денег, я оставался начеку.

Ну, так или иначе.

— Эм, не скажу, что вспомнил что-то определённое. Я словно почувствовал, что видел его раньше где-то в другом месте. Что это был не первый раз, когда я его увидел… Ошино, будь ты на моём месте, то всё понял бы, да? Вдруг святилище похоже чем-то на какое-либо другое…

— Нет, не могу сказать, что понял бы. Однако…

На этом, протянув мне блокнот, он и смолк. Отчего-то стало грустно, что моим с трудом нарисованным шедевром изобразительного искусства попользовались не более пяти минут. Но сейчас и не то время, чтобы оценивать мои художественные навыки.

— Однако что? Не прекращай говорить сразу, как начал. Если думаешь, что знаешь что-нибудь, то расскажи мне.

Я лишь хотел стать на шаг ближе к ответу, ведя себя благоразумно, но так как от моего шедевра пользы оказалось мало, из меня прямо сочилось придающее речи грубость недовольство, выражаемое словами «и это всё, что ты можешь сказать по поводу работы бесталанного парня, которого заставил нарисовать картинку?».

Но Ошино не стал принимать близко к сердцу мой выпад и сказал:

— Ха-ха. Экий ты бодрый, Арараги-кун. Случилось что-то хорошее? — увильнув от ответа на вопрос. — Кстати, мне бы хотелось послушать, что ты сам думаешь на этот счёт, Арараги-кун. Очень хочется узнать твоё компетентное мнение. Как ты понимаешь суть дела?

— Как… Ну, ты и сам ранее говорил об этом, и мне тоже кажется, что даже если это «школьная страшилка», неясно, о странности она или нет.

— Хех. И?

— Ну, у меня есть только посредственное и реалистичное объяснение. В общем, кто-то, неизвестно кто именно, просто решил обожествить камень, оказавшийся в цветочной клумбе. Откуда бы иначе там взялось святилище, если бы его не сделал человек?

— Но его мог бы материализовать вампир, — сказал Ошино, посмотрев на маленькую златовласую девочку, сидевшую в углу классной комнаты.

Ну, это уже исключение из правил.

— Но всё же, то святилище явно построено человеком. Так мне кажется. Хотя не скажу, что уверен на сто процентов…

— Хм-м…

— Итак, в нашем случае кто-то или несколько человек, то есть целое неопределённое количество учеников, основали крохотное религиозное течение или что-то вроде секты, используя тот камень в качестве синтай*… Как-то так?

Я не мог нормально сформулировать свои мысли, было трудно выразить словами проблемные точки этого дела, но действительно ощущалось нечто жуткое в том, что в стенах школы зародилась странная религия.

Даже страшно.

— Но у нас в стране свобода вероисповедания. По конституции.

— Нет, так-то оно так, конечно… Но в данном случае, согласно показаниям Ханекавы, точно известно, что камень, которому сейчас поклоняются, два года назад был самым обычным камнем. Разве ты не чувствуешь ничего дурного, когда думаешь обо всём этом?

Было непросто принять, что два года назад какой-то валявшийся на обочине камень превратился в религиозный, и тем самым воспротивился тому, что в восемнадцатилетней старшей школе Наоэцу не водится никаких «школьных страшилок».

Так я думал.

— Совсем не обязательно, чтобы у историй о странностях было прошлое. Странности порождаются, вызываются к жизни одна за другой.

— Когда я упомянул о дурном чувстве, то имел в виду ощущение злого умысла. Думаю, это и беспокоит Ханекаву. Короче говоря, кто-то обманывает многих учеников, выдумав религию и синтай…

— Обманывает? — спросил Ошино. — То есть обманом вытягивает конфеты?

— Нет, ну, эм.

— Если бы они задались целью обмануть, тогда придумали бы что-нибудь получше. Я сам святилище не видел, но, судя по твоему неумелому рисунку, сказал бы, что оно тоже сделано плохо. Настолько же плохо, как и твой рисунок.

— Ошино. Одно дело, когда человек сам говорит, что плохо рисует, но когда он слышит такое в свой адрес, то это может задеть его чувства, знаешь?

Не говори так, будто неумело построенное святилище стало выглядеть ещё более неумелым благодаря моему рисунку.

— Если бы кто-то пытался обмануть людей, разве он не построил бы святилище по-приличнее? Приведя обёртку в должный вид, человек может обмануть других… Так однажды сказал мой друг.

— У тебя ведь не может быть друзей.

— Ну да. Наверно, не такой уж он и друг.

Я решил задеть его чувства в ответ, но это не только не получилось, а даже вызвало радостную улыбку на его лице.

Всё-таки каким же сильным был его душевный настрой? Загадка.

— Да и что касается него, то вполне возможно, что это ложь. Ладно, забудем. Каковы же твои впечатления на этот счёт, Арараги-кун?

— Ну, да... Думаю, ты прав. Если бы кто-то пытался обмануть, то не стал бы делать такое святилище, которое выглядит как детская поделка. Будь я на его месте, то не взялся бы за постройку самостоятельно, а решил бы заказать. Но в нашем случае разве это не показатель серьёзного подхода к религии? Будто по канону, что святилище нужно построить самостоятельно, пускай даже и получится оно некрасивым. Эм, можно сколько угодно говорить про религиозные свободы, только вот начинать новое течение в стенах школы как-то…

К тому же в нашем случае всё ещё не понятно, почему ученики уверовали в какой-то валявшийся камень. Ладно, если бы на его месте оказался драгоценный камень… Или же на самом деле это был невероятный камень силы, который мы с Ханекавой не сумели распознать?

— Будь это камень силы, даже ты теперешний смог бы что-нибудь почувствовать. Хм. Ладно, Арараги-кун. Передай это Старосте-чан. Она-то должна всё понять, — сказал Ошино.

Почему-то вечно улыбающийся Ошино посмотрел на меня так, словно бы он был в слегка приподнятом настроении. Он сказал отложить на время поиски «школьных страшилок».

— Как насчёт заглянуть в учебный план школы Наоэцу? Всё же учиться — обязанность учеников.

005

На следующий день.

Утром в классе, когда я передал умудрённой знаниями Ханекаве слова Ошино Меме, специалиста, который, кажется, видел всё насквозь, она в одночасье сказала:

— А-а.

Будто бы всё поняла.

Что это с ними? Жуть.

Так я подумал, но, будучи человеком заурядным и ничего не знающим, сдерживался, стараясь не нагрубить, выпалив что-нибудь в этом роде. Поэтому чтобы узнать правду от Ханекавы, я постарался спросить обыденным тоном:

— Ну и что это всё значило?

— Хм? А, нет, похоже, на этот раз я перестаралась. Эх, я предстала перед вами с Ошино-саном в плохом свете, даже стыдно. Думаю, вместо промаха я заработала страйкаут.

— Э? Я совсем не понимаю, но… В плохом свете? Я что-то упустил? О чём ты?

— О том, о сём. Может, прозвучит как оправдание, но у меня тоже были сомнения. Я думала, что если человек отдаётся религии, то воплощает её как подобает. Мне казалось, что незаконченность святилища и от фонаря взятый синтай были связаны с той жутью, о которой говорил Ошино-сан, и дурными ощущениями, которые не покидали тебя, поэтому я начала ненароком волноваться. А в итоге ничего такого не оказалось.

— Ханекава. Постарайся ещё, и тебе удастся объяснить так, что даже я смогу понять.

— Постараться, говоришь…

Ханекава криво улыбнулась. Наверное, моя просьба прозвучала странно.

— В общем, стоило мне разогнать все сомнения, и я смогла прийти к спокойному выводу. До сих пор мы оба думали, что в центре всего находился камень, так?

— Что? А-а, ну да… Но разве может быть так… что камень здесь не главное?

— Видишь ли, дело в святилище. Святилище.

— Святилище?..

— Да. Святилище. Если ты подумаешь, что в центре всего находится святилище, а не камень, то поймёшь, что не было нужды беспокоить Ошино-сана.

Докучал я ему или нет, но он сидел в том заброшенном здании и до конца выслушал мой рассказ…

— Даже если ты говоришь мне подумать, что в центре находится святилище… И что с того? Это разваливающееся святилище…

— М-м. В общем, если выразиться понятнее, то, наверное, так: камень этот засунули в святилище не для того, чтобы поклоняться ему. Этот камень выбрали в качестве предмета, который положили в святилище.

— А что, есть какая-то разница?

— Большая. В конце концов, святилище есть вместилище, но само оно не может быть объектом поклонения. По крайней мере, если говорить о корне нашей проблемы, то можно отбросить мысль, будто здесь замешана какая-то странная религия.

— Но разве это всё ещё не одно и то же? Если не замешана существующая религия, тогда кто-то создал новое течение...

— Нет, ты неправильно понял, — сказала Ханекава. — С самого начала, когда это святилище только-только построили, святилищем оно не являлось.

— ?..

— Это имеет отношение к учебному плану старшей школы Наоэцу. Да, пусть я и не заглядывала в него снова, потому что разузнала всё ещё до сдачи вступительных экзаменов, до меня сразу дошло.

Значит, она реально таким промышляла. Это внушает страх.

— Смотри, в наш первый год в школе нам давали выбрать какой-нибудь из кружков искусств, так? Хоть я и пошла в итоге на рисование, но были и другие варианты, как каллиграфия и ремесло, помнишь? Думаю, Ошино-сан хотел, чтобы я посмотрела в учебный план кружка ремесленников.

— Ремесленников?..

— Да. Ну, там преподавали деревообработку. В их учебном плане было что-то вроде свободного урока, в рамках которого каждый мог сделать навес.

— …

— Я не ходила на те занятия и не знаю наверняка, но мне кажется, что сделанный в том кружке навес стал святилищем.

— …

— Более того, судя по виду самого навеса, это был провальный проект. Просто предположение, но я думаю, что дело было так: какой-то ученик пытался сделать навес в кабинете труда и потерпел неудачу. Но даже если поделка неудачная, её всё равно скажут забрать домой, потому что она сделана на уроке. Однако он просто избавился бы от этой вещи, если бы принёс её к себе, поэтому ученик решил тайком выбросить её ещё в школе и направился к мусорным бакам. Путь его лежал мимо цветочной клумбы.

Ну да. Рядом с клумбой находилась мусорка.

Предмет такого размера невозможно выбросить в мусорную корзину в кабинете, поэтому логично будет отнести сразу к мусорным бакам.

— Проходя мимо клумбы, он приметил тот самый камень, о котором и речь. Кстати, он мог бы даже почти споткнуться об него, как я в своё время. Как бы там ни было, увидев, что у найденного им камня подходящие размеры, он решил, что если засунет его под навес, то эта неудачная поделка внезапно может стать чем-то, на что будут смотреть люди.

Дело не в том, что из-за святилища камень стал выглядеть как статуя.

Сама деревянная конструкция стала напоминать святилище из-за того камня.

Феномен симулякра… хотя наш случай немного отличается.

Та неудача.

Та неудачная поделка перестала быть неудачной.

— Она стала противоположностью самой себя, — пробормотав это, я наконец-то всё понял.

— Да. Конечно же, от этого она не перестала выглядеть неаккуратной, но как минимум превратилась из вещи, которую хочется выбросить, в святилище. Или даже в настоящий навес, и поэтому тот ученик оставил её там. Камень выглядел как статуя, едва не заставив нас поверить, что здесь замешана религия.

— А что насчёт алтаря… и конфет?

— Там было нечто похожее на алтарь, правда. Может, какой-то ученик оставил свою «провальную работу», сделанную на занятиях, в клубе или ещё где, так как когда он положил её перед святилищем, она стала выглядеть подобно алтарю… Конфеты, в свою очередь, ни к какой провальной работе отношения не имели. Возможно, что у человека, присматривающего за цветочной клумбой, или у школьников, проходящих мимо, было с собой несколько, вот они и оставили их там без особой на то причины.

— Значит, подношения стали делать только потому, что вся композиция всего лишь выглядела так, будто связана с чем-то религиозным, а не потому, что реально имела прямое отношение к чему-то настолько возвышенному, как религия?

— Ну, не то чтобы это были именно подношения. Скорее всего, люди просто оставляли там принесённые в школу лишние конфеты. Я с самого начала понимала, что такой вариант возможен, но вероятность того, что камень — религиозный предмет, мне показалась выше.

Понятно…

Так как подношениями были даже не монеты, а конфеты, у меня серьёзно возникало ощущение, что их «оставляли там, потому что у кого-то их было в излишке».

— Человек, присматривающий за клумбой… Не знаю, кто этим занимается, но если в клумбе внезапно оказалось святилище, почему он просто от него не избавился…

— Нет. Как правило, человек не станет ломать что-то похожее на святилище. Потому что этим можно разгневать богов.

— Ну, это…

В конце концов, святилище, камень и подношения стали чем-то «нормальным», да?

Их происхождение никто даже под вопрос не ставит.

Всё то, что находится в клумбе, стало естественным, даже «благодатью».

— …

— Фух, как полегчало! — потягиваясь, сказала довольная на вид Ханекава.

Девушка с похожим на неё характером испытывает стресс, когда попадает в ситуацию, в которой «появляется неизвестное», поэтому она искренне улыбалась от того, что словно бы сбросила с себя тяжкий груз.

— Вот как… Лично я ещё не до конца всё уяснил, да и вывод ты сделала на основе своих домыслов и ощущений.

— Нет, всё не так. Благодаря тебе, Арараги-кун, я и пришла к этому выводу.

— Что? Благодаря мне?

— Это ведь ты сказал Ошино-сану, что та постройка «почему-то напоминала тебе святилище», и поэтому он осознал истину, так? Как бы хорош он в своём деле ни был, без верных улик ни за что не смог бы додуматься… Без них он наверняка не догадался бы об учебном плане школы, в свою очередь являющейся «закрытой зоной». Оно напоминало тебе что-то не потому, что выглядело так, будто пыталось чему-то подражать, а потому что ранее ты сам строил нечто похожее на уроках, верно? Арараги-кун, ты же тогда выбрал себе не уроки рисования, а ремесло, да?

— Ну да. Вроде так.

Я видел его не в храме и не на дороге.

А в кабинете труда.

То есть когда Ошино попросил нарисовать картинку, он просто хотел посмотреть на то, как выглядело святилище… Но когда увидел, что я «вспомнил, пока рисовал», он докопался до истины.

В этом была вся суть.

— Тогда полагаю, дело закрыто… Эм, Арараги-кун. Куда ты? Скоро начнутся занятия! А, стой, нельзя бегать по коридорам!..

006

А сейчас эпилог или, лучше сказать, концовка.

Пропустив запреты Ханекавы мимо ушей, я пробежал по коридорам, вышел из здания школы, направляясь в сторону заднего двора, пришёл к цветочной клумбе, подобрал святилище, внутри которого располагался похожий на статую обожествлённый камень, и разбил его о землю.

— Ха, ха, ха, ха…

Нет.

Мои следующие действия были бессмысленны, так как я уже разрушил его, но… Я не мог успокоиться и продолжал разносить его на части, пока всё не превратилось в горсть деревянных обломков.

Разнёс бы я его или нет, а если убрать из него камень, святилище всё равно выглядело как кучка досок. Как бы там ни было, я отнёс обломки к мусорным бакам.

Это.

Это перемещение в конечном счёте заняло два года.

— …

Да.

И без слов ясно, что два года назад на уроке деревообработки именно я смастерил святилище и, как сказала Ханекава, оставил в цветочной клумбе вместо того, чтобы отнести к себе домой.

Дело не в том, что я вспомнил его, потому что делал что-то похожее на уроках, а в том, что эту штуку построил именно я.

И напрочь об этом забыл.

Я уже говорил, что не похож на Ханекаву, так как не способен вспомнить события двухлетней давности, но это уже слишком. Я называл постройку грубой, поделкой ребёнка, обветшалой и другими ужасными словами, но кто бы мог подумать, что навес сделан моими руками.

Я вмиг понял, почему Ошино так неприятно улыбнулся.

Бесспорно, он старался сдержаться, чтобы не расхохотаться. Ханекава показала себя не с лучшей стороны, но её чувства не шли ни в какое сравнение с теми, которые испытываю сейчас я.

Ханекава, считавшая, что не бывает таких людей, которые могут напрочь забыть все события двухлетней давности, к счастью, меня не раскрыла… Мне было так стыдно, что я, наверное, больше не смог бы смотреть ей в глаза.

Тем не менее, скоро должны были начаться занятия, а моя посещаемость находилась на критической отметке. Поэтому я, реабилитированный Ханекавой, не мог не вернуться в класс.

Когда я медленно брёл от мусорных баков, камень, который недавно лежал в святилище, попал в поле моего зрения. Да, сейчас я и правда видел в нём всего лишь камень.

Он не двигался.

Обычный камень.

Подношения в виде конфет всё ещё оставались на месте, но сейчас их было уже недостаточно, чтобы принять камень за статую или синтай. А если и вовсе их убрать, то, скорее всего, новые конфеты оставлять здесь уже не будут.

И вот после всех этих размышлений я стал ощущать гложущее чувство вины за разрушение святилища в нахлынувшем на меня приступе стыда. Ну, уж кому как не мне, создателю, знать, что за это никакой небесной кары не последует…

Однако мне стало жаль бедный камень, обожествлённый лишь из-за того, что я поленился взять плохо построенный навес домой. И вот теперь по вине моего чувства стыда он вновь обычный булыжник.

Было бы странно извиняться перед камнем… Но закрыв глаза на свои мысли, я всё равно ступил на цветочную клумбу и поднял камень с земли.

Поклоняются ли ему оттого, что он — странность, или же он стал странностью, потому что ему поклонялись… Вот что сказал Ошино.

Ну да.

Пусть это лишь конфеты, но правда неоспорима — камень так далеко «зашёл», что «принимал» подношения. И вот размышляя о своих необдуманных действиях, возможно превративших камень в странность, чувство вины всё усиливалось и усиливалось.

Я превратил обыкновенный камень.

В благодатную каменную статую.

А затем, возможно, в немыслимую странность, которая больше никак не была связана со своим происхождением.

День, когда немыслимая вещь стала обычной.

Может быть, он уже настал.

Пока я об этом размышлял, в голове родилась навязчивая мысль о том, что бесцельное посещение школы — проблема.

Когда я вернусь в класс, попробую спросить у Ханекавы, если учителя ещё не будет на месте. Являлся ли я деревянным, каменным, равнодушным человеком, который недоволен повседневной жизнью?

Но даже камень может стать каменной статуей.

И если из древесины получается святилище, то, возможно, оказаться деревянным и каменным не так уж и плохо.

— Хм? А, этот камень… — сказал я.

И затем понял.

Понял только после того, как поднял его руками. А ведь два года назад я даже внимания на это не обратил… Да, ощущение от прикосновения, его поверхность на ощупь… Никаких сомнений.

— Да это же бетон.

Примечания

  1. Пословица «нодо мото сугирэба ацуса о васурэру» (когда напьёшься, забываешь о жажде) несёт в себе такой смысл: человек забывает извлечь для себя урок, когда опасность его минует.
  2. «Камень» (яп. 石 иси) и «стремление» (яп. 意志 иси).
  3. Поговорка «кику ва итидзи но хадзи, кикану ва иссё: но хадзи» дословно переводится как «спросить — стыд на минуту, не знать — стыд на всю жизнь».
  4. «Страшная история о камне» (яп. 石の怪談 иси но кайдан) и «лестница из камня» (яп. 石の階段 иси но кайдан).
  5. «Каменная лестница» (яп. 石段 исидан).
  6. По произношению: «Хихикающая женщина»; по написанию: «Очаровашка». Она выглядит, как кокетливая женщина, наложившая слишком много помады. Это стоящий на ограждающей стене и громко смеющийся призрак проститутки-перестарка, продолжающей работать, несмотря на свой возраст.
  7. Призрак молодой девушки, который появится, если в школьном туалете прокричать её имя. Ей приписывают отвратительный голос или даже попытки причинить вред живым в некоторых случаях.
  8. Цубаса в слово «рассказывать» (осиэтэ сасиагэру) благодаря вежливому вспомогательному глаголу с оттенком самоумаления «сасиагэру» вкладывает в свою речь огромное уважение по отношению к Ошино. Коёми же сказал, что она «поведает» (осиэтэ агэру), где «агэру» в данном случае создаёт впечатление, что он ведёт себя высокомерно по отношению к Ошино.
  9. Японское название Кшитигарбхи, одного из четырёх наиболее почитаемых божеств в дальневосточном буддизме.
  10. В этой сказке рассказывается о старике, получившем на Новый Год много даров от шести статуй Дзидзо за то, что ранее он надел им на головы пять плетёных шляп, которые не смог продать в городе, и свою собственную, дабы укрыть их от холода.
  11. В Японии Дзидзо изображается в виде маленького ребёнка, потому что Кшитигарбха является божеством-охранителем детей, но также он покровительствует путникам, так как японцы отождествляют его с местным божеством Досодзином.
  12. Объект, исполняющий в синтоизме роль вместилища для божеств.

Комментарии